Картезий воображал, что к этому скорее неприметному, но окруженному мощными стенами постоялому двору с просторной конюшней его привело нечто подобное врожденному представлению о домашнем гнезде. Однако этот дом Мы знали как весьма прочное и хорошо утепленное здание по миссии, которую выполняли на двести шестьдесят лет позже современного ему времени в человеческом летоисчислении, а еще знали: поблизости, что удобно, живет учитель арифметики Иоганн Фаульхабер, тот, кому предназначалось одно из его рекомендательных писем.

Там и сям можно было увидеть вырезанную на деревянных балках и высеченную в некоторых камнях фразу «Ulmense sunt mathematici»[31] . Возможно, поэтому ульмцы не умели проносить в ворота длинные балки[32] , но в хрониках Внешнего министерства зафиксированы за три столетия пять миссий в этом городе-лабиринте с увенчанными остроконечными фронтонами фахверковыми домами, сгрудившимися вокруг круто устремленного вверх собора, будто цыплята вокруг суровой серой наседки. При этом Мы не следовали монотонной логике течения времени, принятой у человеков. Ведь о том, что времена, якобы следующие одно за другим, те мириады отрезков, которые, как сантиметры на измерительной рулетке, заполняют большую хронологическую ленту, могут отделяться друг от друга и перемешиваться в вихре, словно руками гигантского жонглера, однажды ясно написал и Декарт: «Всякое время жизни может быть поделено на бесчисленное количество частей, из которых каждая никоим образом не зависит от других». Так обстоит дело с человеческим временем для любого из Нас. А значит, нигде в хрониках человеков не упоминавшуюся гениально-безрассудную портниху Карлу Лагентрой, впавшую в безумие в год Французской революции, Мы посещали, лечили и умиротворяли в этом запутанном городе спустя долгое время после того, как пеклись о так называемом Эйнштейне, который с двадцатых годов их так называемого двадцатого века значится во всех энциклопедиях и вошел в Золотую книгу Внешнего министерства как необычайно опасное, но вместе с этим и необычайно элегантно завершенное дело.

У Декарта Мы, впрочем, ощущали ту же неукротимую умственную энергию, что была и у ульмского малыша Альбертля Эйнштейна, пришедшего в этот закрытый на засов мир в один солнечный пятничный полдень 1879 года по летоисчислению человеков с таким мощным кубовидным затылком, что врач еле успокоил молодую мать. Внешнее министерство встревожилось лишь пятнадцать лет спустя, когда мечтательный интеллект находящегося в пубертатном периоде Эйнштейна обогнал световой луч, так что портрет несносного ульмского подростка вдруг мелькнул в одной из самых спокойных медитативных зон Красшгатхора. Для человеков такое можно сравнить только с мальчишеской выходкой, когда солнечный луч, отраженный в карманном зеркальце, или юркий луч лазерной указки надоедливо шмыгает, мигая, в почтенных высших сферах какого-нибудь церковного собора или важного заседания кабинета министров, проникнув сквозь метровой толщины стены считавшегося абсолютно надежным бункера без единого окна, сквозь оболочку из Другой Материи, в которую Мы замкнули мир Декарта и его соплеменников.