–Ну да, все эти маленькиеa, b иc , начальные буквы, детские игрушки,– вздохнула Майке, доверительно передавая Рональду бокал.– И только в самом конце становится по-настоящему интересно с таинственными незнакомцамиx, y иz .

6

Зимнее настроение и белизна виллы вновь переносят Нас в тот заснеженный ноябрьский день 1619 года, когда Картезий вернулся домой после краткого посещения точно так же занесенной снегом армии у ворот города. Вечером он был приглашен на ужин к Фаульхаберу, о чем не стоило бы и упоминать, если бы не драматические последствия этого ужина. Немецкая еда (шпецле[38] и свиная лопатка, окорока и клецки, корнеплоды, пудинг и мусс) и белое рейнское вино, на которое Картезий налег совершенно вопреки обыкновению, побудили его совершить более короткую освежающую прогулку по снегу, чем он намеревался. Он ощущал в сознании сильную качку по эллиптической траектории, а мысли его плясали, как орава детей Фаульхабера вокруг мебели, книг и моделей его нового друга. Сосредотачивала и не давала им (детям и мыслям) разбегаться только хозяйка дома, мадам Фаульхабер, которая подобно шагающей крепости (крепость! Очевидно, на образ неприступных фортификационных сооружений Картезия навели модели учителя арифметики) шествовала по этому странному многоярусному дому (в сущности, вертикальному варианту той вытянутой в длину квартиры, где жила семья Акселя). Уверенностью в себе, внутренним спокойствием, аристократизмом мадам Фаульхабер столь пугающе напоминала графиню Элеонору Альбертину, что Декарт всегда испытывал большое облегчение, когда она выстраивала в ряд все свои непоседливые метеоры и уводила за собой, как шлейф кометы, вниз на кухню и в спальни, чтобы он и учитель арифметики могли еще немного пофилософствовать. В этот вечер Фаульхабер проявил себя не столько великолепным коссистом[39] , сколько фанатичным каббалистом и мистиком, кем он тоже был, к огорчению всегда здравомыслящего Картезия. Он опять говорил об апокалиптических числах и избранниках, коих Господь назначил их толковать. Возвращался он и к своей роли в ульмском споре вокругужасной кометы , полемике, которую он сам развязал своим трактатом «Fama siderea nova»[40] .

Gaudet aberrare mens tua , твой ум рад заблуждаться,necdum se patitur intra veritatis limites cohiberi , он страдает, когда ограничен пределами истины, возразил Картезий, чтобы тут же, по требованию скорее развеселившегося, чем раздраженного Фаульхабера, изложить собственные принципы:le premier était de ne recevoir jamais aucune chose pour vraie , то есть первое – никогда не принимать за истинное ничего, что я не признал бы таковым с очевидностью,que je ne la conusse évidemment être telle…