И вот он, испытывая одновременно смятение и облегчение, пришел в свою комнату в половине одиннадцатого вечером десятого ноября. В полном одиночестве он направлялся непосредственно к нулевой точке системы координат, названной позднее в его честь. Эпицентром его духовного потрясения была лишь эта простая съемная комната, которую похожая на сахарницу кафельная печь, высотой ему по грудь, нагрела сверх обычного, так что ему казалось, будто он в пекарне. Потрясающе уютная атмосфера, тепло и безопасность, утешительная мысль о том, что белые льдины дрейфуют по Дунаю и время от времени с глухим грохотом сталкиваются во мгле где-то очень далеко от него, – все это способствовало тому, что Декарт все больше успокаивался, и расслаблялся – и думал, – и видел сны. Таким образом, чтобы разжечь критическую массу в мозгу Картезия, и нужно-то было лишь двадцать два градуса по Цельсию между платяным шкафом, узкой кроватью, деревянным столом и дубовым стулом. Для Внешнего министерства, распорядившегося внедрить Нас в дело, эта простая комната была одним из самых опасных мест в мире, хотя век вокруг этой тихой каморки грозил погрязнуть в огне и войнах, в крови и пепле, алчности и убийствах. Возможно, какой-нибудь тайком вынесенный из запасников и установленный в соседней комнате аппарат с фонограммой, передавая сквозь стену великую успокоительную музыку той эпохи, сумел бы расслабить мыслительную мускулатуру Декарта, болезненно возбужденную и еще сильнее раздраженную дискуссией с учителем арифметики. Вот только в Ульме тех дней, наглухо закутанном в белое, еще не возносились в воздух плотные ковры звуков, сотканные каким-нибудь Бахом, Генделем или Вивальди (среди них нет ни одного клиента, только первый временами представлялся опасным, но, подобно Нашему Иоганну Фаульхаберу, его достаточно отвлекала огромная орава детей), и во сне Картезий видел сначала только сухие таблицы, а затем узкую серебристую дорожку или мостки, с которых его грозил смести ураганный ветер. Он укрылся в мрачном дворе какой-то церкви. Там к нему подошел некто, желая передать ему для успокоения счеты. При передаче они превратились в спелый арбуз с экзотическим ароматом. Картезий взвесил арбуз в левой руке: тот оказался тяжелым, долго не удержать. Однако его внимание привлек кто-то, в темноте едва различимый, какой-то ощутимо сильный и своевольный человек или сущность, которая немного погодя прохладной мягкой рукой (кого же она напомнила?) забрала у него груз.

Через мгновение во тьме сверкнул серебряный клинок, и в руке у Декарта вместо тяжелого плода возник большой его кусок, аккуратный поперечный срез, вспыхнувший красным, словно раскаленный уголь. Темные семена в сочной мякоти странно двигались, все удаляясь от центра, так что, вместе взятые, образовали у корки геометрическую фигуру – шестиугольник, тут же, однако, опять преобразившийся – в явный двенадцатиугольник, стороны которого в середине вновь разделились, так что фигура становилась все более многоугольной и плотнее прижималась к окружности.