Я поднялся с дивана, размял затекшую шею и подошел ближе к его столу.

— Есть определенные мысли на этот счет, Владислав Петрович. Место мне совершенно точно нужно уединенное. Без соседей. Желательно совсем.

— Во избежание лишних жертв? — уточнил князь.

— Именно, — я оперся руками о спинку стула для посетителей. — Когда вокруг мирные жители, мои руки связаны угрозой сопутствующего урона. Я не могу спокойно стрелять, бить в полную силу, опасаясь зацепить прохожего или попасть в окно многоэтажки. Им же плевать, идут вразнос, поджигают дома, расстреливают кафе. Я нахожу такой расклад несколько нечестным.

— И напасть на такое изолированное жилье им будет в разы проще, — заметил Милорадович, сложив пальцы домиком. — Ни полиции, ни свидетелей — а о последнем, уверяю, даже они думают, просто меньше, чем мы привыкли.

— Верно. И это мне тоже на руку. Пусть нападают без страха. А я подготовлюсь как следует, воевать будем на моем поле. Тогда и посмотрим, кто кого.

Князь чуть прищурился.

— А что дальше, Дмитрий? Вы же не планируете перебить их всех до единого.

Я открыл было рот, чтобы ответить, и в ту же секунду едва не прикусил себе язык, на котором уже вертелись необдуманные слова: «А мне не нужны они все. Хватит одного свежего трупа, чтобы задать ему пару правильных вопросов, я ведь это самое, в некроманты стремлюсь!»

Черт побери, вот ведь неудобство. Так привык за последнее время выкладывать Милорадовичу все начистоту, не утаивать ни единой крупицы информации кроме своего попаданства, что уже и отвык от фильтрации своей речи.

И дело было не в том, что передо мной сидел имперский чиновник, представитель той самой системы, которая триста лет назад выжигала некромантов каленым железом. Он прагматик, и, как минимум, понял бы мои мотивы, а как максимум — поддержал бы.

Дело в том, что даже само знание о моих планах несло смертельную опасность. И если я попадусь и меня убьют — нет, сотрут из самой истории — проверять будут и все окружение. Знание о моих планах убьет любого из них.

Но соврать ему прямо в глаза было задачей нетривиальной. Милорадович читал людей не хуже, чем я писал код. Фальшь он уловит моментально.

Что же. Как там говорили? Лучшая ложь — та, которая состоит на девяносто процентов из правды? Или та, в которую веришь сам?

Попробуем совместить.

— А почему бы и не перебить? — невозмутимо ответил я, глядя ему прямо в глаза. Такой вариант и правда рассматривался. В конце концов, с некромантией успех отнюдь не был гарантирован. — Не бесконечные же у них люди и деньги, в конце концов.