Третьяка - самого младшего нашего братца - и вовсе заперли с нянькой в дальнюю почевальню главного терема. Чтоб «под ноги не путался», как говорит мать племени.

А я... Пользуясь тем, что няньки-сторожа у меня нет, выскальзываю из своей почевальни и по ночам стою у кровати отца.

Я держу его за руку и молюсь всем богам. Читаю все знаемые мною молитвы.

Мне очень страшно, что я коснусь его твердой руки и она будет холодной. Ибо если так случится, то отца заберут у меня, придадут холодной земли. И я больше его не увижу.

Иногда отец бредит.

Зовет кого-то, просит прощения. Умоляет не покинуть его, вернуться.

Судя по имени, это женщина.

И ее уже нет среди живых.

И мне снова страшно от того, как мой всегда сильный отец ныне плачет, как дитя, во сне, зовя эту женщину.

- Вернись... ко мне вернись... Не покидай... меня... Прошу тебя.

В племени бабы судачат, что у отца была полюбовница-человечка. Что ради нее отец был готов бросить мать, а потом эта человечка сгинула и унесла с собой покой отца.

Мне не хочется в это верить, но я уже сейчас наблюдаю за тем, как большинство сплетен окутаны тенью правды.

В племени шепчутся и о другом: путь в Навь вождю заказала его собственная жена.

Почевальня отца провоняла снадобьями. Мы не держим целителей, но кое-чего все-таки желают старые шаманки.

Они зажигают благовонь в комнате, оттого, когда мать в очередной раз приходит к отцу и я ныряю за тяжелые гобелены, она меня не замечает.

Наблюдаю из своего укрытия, как она достает пузырек из рукава, наливает все содержимое в чашу, перемешивает пальцем и подносит спящему отцу к губам.

Вливает в него эту смесь, тихо шепча:

- Не обесудь, но ты сам виноват... Я делаю всё для племени.

В моей памяти четко отображается цвет, который обретает вода, после того как мама налила содержимое пузырька в нее.

Ярко-розовый.

Прям раздражающий.

Итак продолжается вечер за вечерью. Меня убивает это ожидание.

Все смирились, все ждут... не того, что вождь выздоровеет, а того, что он умрет, и на престол сядет мой брат.

Мой бедный старший брат, который тренируется до изнеможения, а потом плачет по ночам в бане, пока его никто не видит.

Он приходит, как и я, тайком к отцу. Куда реже... Но, осев на колени перед кроватью, тот жалостно просит отца не покидать его.

В Громе еще живет надежда.

А во мне она уже угасла.

Во мне будто все вымерло разом. Я разорвал все нити вокруг себя, и теперь мне не за что держаться.

Отца не стало вчера утром.

И эта ненависть сжирает все во мне. Наполняет чернотой душу и сердце. Я не хочу никого слышать и видеть.

Никого!