Глава 8 Ответь за тех, кого приручил
- Он не сможет ходить?
- Это трудно сказать, Агнеш. Не скажу, что не видала, как латали и похуже раны. И ничего, вставали и шли дальше. Но те хотели идти...
- А Тихий что, не хочет ходить?
Наталка отводит взгляд и вздыхает.
- Он ничего не хочет. - Ей больно за него, я вижу, и не зазря. К старшим братьям мужа она успела прикипеть душой, как к родным.
А тут такая история.
Кусаю губы, не зная, как поступить, да и что сказать. Все внутри ноет и болит.
То самое чувство, когда думается: «Лучше бы со мной вся эта беда приключилась», хотя, с другой стороны, тут же вспоминаю простую истину. Так думается, лишь когда страдает не просто близкий.
А горячо любимый человек.
Выходит, что люблю его?
Да и не разлюбить никак не могла, хоть и пыталась. Подолгу уверяла себя, что порознь нам будет лучше.
И ничего путного опять не вышло.
Устало потираю лицо. И ощущаю жгучую боль в грудине от одной мысли, что в родное племя воины могли притащить не раненого Тихомира, а мертвого.
И тут не то что выть хочется, а паника поглощает меня, словно открытое море. А я барахтаюсь в путах черной воды, не в силах вывернуться.
Перед глазами всплывают образы родительских могил.
Мама и отец.
Я потеряла их совсем крошкой. Совсем маленькой, еще не в состоянии осознать, что они не вернуться.
Понять, что без родителей ребенку трудно, мне дали собственные сверстники. Не от паскудного характера, я вырасла такой. А оттого, что если бы сама не ударила за каждый косой взор, то меня бы затоптали.
Да, у беров дети - священный дар, и обо мне заботились как могли. Мне грех на кого-то пинать, но этот снисходительный взор и вздох: «Ну что с нее взять, сирота» просто убивал меня вновь и вновь.
Мне казалось, что на моем лбу лежит печать, выжженная каленым железом, и мне от нее не исправиться.
Обо мне заботились.
Что бы поела, был ночлег и новая одежка. Пытались подлатать, когда болела, и вроде как даже воспитывать.
Но любить... Любить никто не решился.
Наверное, потому я с разбегу да по самую макушку нырнула в эту привязанность и детскую влюбленность в Тихого.
И чуть не утонула.
Так как, оказалось, мы оба плавать не умеем.
- Агнеш, ты посиди с ним, прошу. Может, перемениться он... А то даже не говорит. Лишь пока лихорадило его, то звал тебя. Прощение просил...
- Хорошо, посижу. Иди к дочке.
Наталка мажет по мне осторожным взглядом, треплет меня по плечу в тихой поддержке и уходит, тихонько прикрыв дверь за собой.
Вздыхаю, самой идти туда тяжело.
Не оттого, что могу его таким видеть. Я с недавних времен одно уяснила: Тихомира я хочу видеть любым, лишь бы не мертвым.