Забравшись ногами на подоконник в старой гончарной, я смотрю в даль.

Я начал ненавидеть всех вокруг за то, что они молчат и делают вид, что так и должно быть.

Ненавижу! Ненавижу мать за то, что она травила отца!

Ненавижу отца, который из-за шлюхи так страдал и позволил себя убить.

Ненавижу Грома за то, что он прячится за свои бесконечные тренировки.

Ненавижу всех вокруг за эти лишенные эмоций, серые и повторимые «Крепись...».

Ненавижу себя за слабость!

За то, что рано все понял, понял то, что ребенку не надо понимать.

Мать травит раненого отца!

И ничем помочь ему не мог!

Не мог!

Кому сказать?

Все в племени у матери под лапой. Грому? Он и его друзья, что младые деревца, ей не противостоят.

Да и мне боязно за него.

Честно, боязно.

Оттого, что она может ему навредить.

Ненавижу весь белый свет!

- А что ты делаешь?

От детского голосочка чуть ли не наворачиваюсь вверх тормашками с подоконника, гляжу на дверной проем.

Девчоночка, малявка совсем.

Я и не знаю, чья она. Кто ее мамка, батька?

Да и к черту! Зачем оно должно меня волновать?!

- Ей, ты меня слышишь? Тихомир! - зовет мелочь меня по имени, оно и не странно. Кто в племени не знает детей вождя? - Ей, тебе язык отрезали?

Подходит ближе и хватает меня за руку. Встречаюсь с ней взглядом.

Голубые глаза на пол-лица, у нее россыпь веснушек на переносице и пышные губки, как цветок дикой розы. Рыжие локоны ярки, как морковка, мы - бурые , все рыжие, только мои темно-рыжие. А у нее яркие пре-яркие, торчат в разные стороны, не причесанные.

На щеке сажа, на носу тоже. У нее потрепанная одежда, местами порванная.

Выглядит как оборванка.

Только улыбается мне широко и искренне, тычет пальчиком в прогнивший потолок с южной части. Там часть горницы оросил дождь через щели в потолке, и начали прорастать нежно-розовые саранки.

Мелочь дергает меня за рукав туники.

- Достань мне, пожалуйста, цветочек.

Даже название не знает. Дергаю плечом, отворачиваясь от нее.

- Ну достаааань.

Канючит.

- Не хочу.

Кидаю через плечо и отворачиваюсь к окну.

Мелкает упирается в меня недовольным взглядом, топает босой ножкой.

- Вредина!

И поворачивается ко мне спиной, уходит.

Вот и славно. Но и дальше наслаждаться тишиной и одиночеством мне не позволяют.

Тяжелый грохот, потом скрежет по полу. Люто оборачиваюсь на источник шума. Соорудив из разного хлама лестницу, девчонка полезла за цветами.

Сердце замирает в груди, когда я замечаю, что гора из ведер, ящиков начинает шататься.

Срываюсь с подоконника, как чумной.

Едва ли поспеваю ее поймать, когда мелочь падает. И вместо того, чтобы заплакать, испугаться, эта зараза цепляется за мою тунику и лопочет невинно: