«Надо расслабиться и забыться», — подумала она. Кресло было отличное, а недосыпа за последний месяц у Марины накопилось часов на пятьдесят. Поспать — лучшее применение имевшихся у нее суток. Хоть нервничать не будет в ожидании нагоняя от завуча.

— Марина Игоревна, ну, всего один урок, — завел свое ректор. — Ребята ждут, я не могу их разочаровать.

— Так проведите его сами, — с трудом найдя силы для вдоха, вяло предложила девушка. Дурацкая апатия наваливалась с неотвратимостью лавины, делая мир вокруг серым, а попытки что-то в нем предпринимать — бессмысленными.

— Не могу, — поморщился старик. — Дети не должны знать, что ректор — тоже человек.

Марина вздохнула. Конец года, министерские проверки, дежурство на экзаменах, выставление оценок, чертовы прогульщики, которых надо как-то аттестовать, и возмущенные «четверками» родители, которым надо как-то вежливо объяснить, что их дети — увы, не гении, как бы им о том не мечталось. И в разгар всего этого ее на сутки выдергивают неизвестно куда! Да хоть двадцать раз эта академия волшебная, неужто нельзя было дождаться отпуска?

«Как же я устала от всех этих незапланированных работ, — мысленно вздохнула она, но в реальности даже не шевельнулась — тело будто отяжелело. — Эх, надо что-то делать с нервами».

Марина уже несколько дней пребывала попеременно то в слезной истерике, то в ступоре, чувствуя, что не справляется с нагрузкой. И второе было предпочтительнее — не лез никто с заботливым «Девушка, Вам плохо?». Нет, мля, хорошо, просто крыша едет чуток!

«Тихо, тихо, — успокоительно зашептал внутренний голос. — Не ругаемся на воображаемых людей, держим себя в руках. Вокруг творится какая-то дичь, так что лучше не будем на нее реагировать, ладно? Пусть само как-нибудь рассосется, а последствия уж как-нибудь разгребем, не впервой».

— … дети войны, поставленные в невыносимые условия, — продолжал тем временем давить на жалость ректор, не подозревая, что сил на эту самую жалость у Марины уже нет, как и вообще хоть каких-нибудь эмоций. — Их презирают и им же завидуют. Их хотят использовать, но не желают ставить в один ряд с людьми.

Марина пару раз медленно моргнула. Смысл слов ускользал от нее. Хотелось просто сидеть и смотреть в одну точку, а ректора — поставить на паузу.

Не знавший о ее мыслях старик грустно улыбнулся и продолжил:

— Вы не смотрите, что они только что из тюрьмы. Как бы странно это ни звучало, но колония — лучшее, что с ними могло случиться. Там их хотя бы кормили все эти годы, занимали простецким трудом. Но теперь они один за другим становятся совершеннолетними, и начальник колонии больше не может заботиться о них. Улица и голод — вот все, что им светит без связей и образования.