Лукич тем временем подошел к Семенычу, и при виде его одержимый забился в цепях, даже зубами защелкал.

— Ставьте его на колени, — распорядился храмовник.

Семеныч завыл, рванулся к Лукичу. И нам с трудом удалось его сдержать. Кое-как у нас получилось выполнить приказ и поставить одержимого на колени. И Лукич начал обряд.

Агасфер поднял левую руку вверх и принялся нараспев произносить странные слова, которых я не мог разобрать. А точнее — не сумел понять. Меж тем голос Лукича становился все сильнее, каждый звук делал воздух вязким, словно тот был разогретым на солнце медом. Я ощутил, как несчастный, которого мы держим, напрягся.

— Не отпускать! — прохрипел Денис, тоже это почувствовав.

Семеныч дернулся, едва не вырвав из рук работяги цепь. Но остальные держали крепко, и бесноватый не сумел освободиться. Потому он начал слегка покачиваться, проверяя нашу хватку на прочность.

Храмовник не смотрел на него и не отвлекался от ритуала. Рисунки на его руке пульсировали, источая силу, и становились все ярче. Пришлось сощуриться, чтобы наблюдать за происходящим. А затем я прикрыл глаза тонкой пеленой тьмы, которая сработала как солнечные очки. Ослепительный белый свет заполнил пространство.

Продолжая говорить что-то нараспев, Лукич с размаху впечатал ладонью в лоб пленнику. Тот выгнулся и истошно заорал. Его судороги были настолько сильными, что все мы сдвинулись со своих мест.

— Наза-ад! — натужно просипел работяга и пришлось вновь натянуть цепь.

Но при этом я завороженно наблюдал, как с поднятой руки храмовника к ладони, опущенной на голову Семеныча, стекает сила. Она наполняла бедолагу, выталкивая из него нечто густое и темное. Странная жижа выплеснулась из Семеныча сквозь поры кожи. И на свету тотчас выцвела и высохла, словно грязь на солнце. Она растрескалась и осыпалась в траву.

Цепь начала жечь кожу. Пахнуло полуденным ветром с ароматом горячего песка, над храмовником кружились сотни ночных мотыльков, создавая бархатный вихрь…

Семеныч вдруг затрясся, роняя с губ пену, и я даже решил, что у одержимого начался приступ эпилепсии, но Лукич не останавливался, продолжая ритуал. За спиной одержимого мне почудился черный силуэт, он ярко вспыхнул, осыпаясь в траву раскаленным пеплом, который таял в воздухе, не долетая до земли. А Семеныч завопил словно раненый зверь. И замер. А из его глаз потекли слезы. И буквально в одно мгновенье во дворе старого храма воцарилась ночь — после ослепительного света я не сразу смог рассмотреть тусклый фонарь, разгоняющий темноту. Лишь спустя минуту понял, что мои пальцы никак не могут разжаться.