Вполне возможно, старлей и сам справился бы ничуть не хуже, но кто тогда поведет отряд? Он единственный, кто тут уже бывал, причем дважды — сначала двигаясь со сводной бригадой к Мысхако, затем — возвращаясь обратно вместе с разведчиками. Ну, не считая Левчука с Аникеевым, понятно. Но старые товарищи сейчас на Малой земле, и потому лучше него никто местности не знает…

Сверившись с картой, Степан удовлетворенно кивнул. Все, практически дошли. Еще километра два, максимум три — и они на месте. С квадратом он вроде бы тоже ничего не напутал, выведя отряд в одну из точек, где их должна поджидать группа прикрытия. Теоретически, понятно, поджидать. Если Кузьмин не получил последнюю радиограмму, никакой помощи не будет. Поскольку вовсе не факт, что она дошла: Прохоров мог нарваться на немцев, подорваться на случайной мине — да просто не суметь выйти в эфир из-за чисто технических проблем с радиостанцией! И тогда выбираться придется своими силами, заново отыскивая подходящее «окошко» для перехода вражеских позиций: то, через которое они просочились сюда, наверняка уже давным-давно закрылось…

Едва слышно захрустела под подошвами схваченная легким морозцем перепревшая прошлогодняя листва, зашуршали мелкие камешки:

— Не шугайся, командир, я это.

— С чего б мне шутаться, Коля? — неожиданное появление снайпера старлея не насторожило. Захлопнув планшет, Степан зафиксировал клапан ремешком, перекинул офицерскую сумку за спину. Взглянув на товарища, нахмурился: как правило не лезущий за словом в карман балагур Ивченко выглядел каким-то излишне серьезным. — Чего случилось? Выкладывай!

— Да не знаю, как и сказать, командир… — отчего-то смутился ефрейтор, отведя взгляд.

— Как есть, так и выкладывай!

Тяжело вздохнув, Николай кивнул:

— Слушаюсь. Только это… можно, я сначала одну историю расскажу?

— Валяй. Только быстро, буквально в двух словах. Времени нет.

— Понял. Короче, в Крыму дело было, когданас туда из-под Одессы перебросили. Вышел я на охоту, замаскировался как следует, жду. Час, другой, третий. Уж и задубел весь — не лето, чай, декабрь на дворе. И ведь даже не пошевелишься, до фрицев от силы метров с триста. Вмиг засекут, дадут с пулемета проверки ради, и придется сматываться, а я эту позицию пару дней подбирал, чтобы и окопы ихние как на ладони были, и блиндаж, где командир местный обитается…

Старший лейтенант досадливо мотнул головой:

— Коля, все это, конечно, очень интересно и познавательно, но я же просил покороче!

— Виноват, — стушевался тот, автоматически пробежав кончиками пальцев по зарубкам на прикладе снайперской винтовки — Степан и раньше замечал, что Ивченко так делал, когда говорил о чем-то серьезном. — Ну, если уж вовсе коротко, дождался я того фрица, ради которого столько часов мерз. Вышел он из блиндажа, потянулся — выспался, значит. И, главное, погоны во всей красе видны, хорошие такие погоны, витые. То ли майор, то ли даже цельный полковник. Ну, прицелился я, чтобы прямехонько в лобешник пулю всадить. Пожелать, значится, доброго утречка. Уж и слабину на спусковом крючке выбрал, буквально пару миллиметров дожать осталось. А выстрелить не могу! Вот, хотите верьте, тарщ старший лейтенант, хотите не верьте, а никак не могу! Палец не слушается! И чувство такое странное накатило — разумом понимаю, что если сейчас не стрельну, уйдет, гад, и еще неизвестно, сумею ли я на эту позицию вернуться. Но одновременно словно бы точно знаю, что ежели завалю его, и самому мне никак не жить! Вот ей-ей, командир, все так и было!