С кривой усмешкой взглянув, как офицер, торопливо отшагнул в сторону, положил руку на расстегнутую кобуру, Алексеев неторопливо переступил порог. Румын, опустив винтарь штыком в пол, без особой злобы подтолкнул в спину, сопроводит нехитрое действие очередной непонятной фразой:
— Haide, du-te mai repede![3]
Мельком прикинув, что справиться с обоими в этом узком коридоре — не столь уж и сложная задача, поскольку его даже не связали, а вот вырваться живым со двора — увы и ах. Пока шел, заметил на улице парочку легковых автомашин и грузовик, возле которых с деловым видом крутились водители, и с полдесятка вооруженных солдат, выгружавших из кузова какие-то ящики. Так что без вариантов — у приглядывающего за подчиненными унтера вон даже автомат на плече висит, начнись какая подозрительная движуха, вмиг очередью срежет. Короче, обождем пока с побегом, осмотримся. Авось, сразу-то не расстреляют…
[1] — Эй, ты, поднимайся (вставай). Выходи! (рум.).
[2] Русский, иди сюда! Быстрее, господин майор не любит ждать! Пойдешь с нами. (нем.).
[3] Давай, иди быстрее! (рум.).
Глава 10
ДОПРОС
Абрау-Дюрсо, 8 февраля 1943 года
В помещении, куда привели старшего лейтенанта, было сильно накурено. Настолько сильно, что у сроду не дымившего Алексеева даже в пересохшем до состояния наждачной бумаги горле запершило. Поскольку пить хотелось просто до одури — морпех даже не мог вспомнить, когда в последний раз утолял жажду. Наверное, еще там, на стоянке, откуда они двинулись к аэродрому. Да уж, нынешние европейцы, походу, про ЗОЖ пока что не слышали, вот и травятся, почем зря. Впрочем, и пусть себе травятся, флаг в руки в ветер в спину, как говорится. Не всем же от русских пуль подыхать…
Подхватив морпеха под локоть, офицер грубо пихнул его к стоящему по центру комнаты одинокому табурету, заставив сесть. Румын-конвоир остался за дверью — свою задачу он выполнил. Старлей, понятно, не сопротивлялся: с чего бы вдруг? Все лучше, чем на ногах стоять. Огляделся. Достаточно большое помещение на три окна, квадратов двадцать, как навскидку. Большой письменный стол, за которым сидит фриц в расстегнутом на груди мундире. Под противоположной стеной — потертый кожаный диван с какой-то высокой конструкцией из нескольких полок в изголовье: кажется, подобные в этом времени называют «этажерками». С полдесятка массивных стульев с прямыми спинками под окнами. Вешалка с шинелями и фуражками у входной двери. На диване, закинув ногу на ногу, вольготно расселся еще один фашист. Вероятно, бывший сельсовет, на школу или жилой дом точно не похоже. А сама комната — кабинет председателя, уж больно все тут какое-то… канцелярско-казенное, что ли?