— Договорились, — с явным облегчением согласился десантник. — Ванька, перебирайся поближе, все одно тебя товарищ старший лейтенант срисовал. А происходит тут вон чего…
Рассказ старшего сержанта существенно дополнил то, что Степан уже знал от Карасева. После стычки на дороге троих парашютистов захватили в плен и повезли в поселок. Все они были контужены близкими взрывами вражеских гранат, а младший сержант Устименко еще и ранен в живот. Наутро еще живого Николая выволокли из сарая. Не немцы или румыны — те самые казаки, про которых говорил Федор. Двоих его товарищей построили у стены, под прицелом немецкого пулемета заставив наблюдать за казнью. Насколько понял старлей из сбивчивого, перемежаемого сдавленным матом повествования, поглумились предатели вволю. Нет, никаких секретов у едва держащегося на ногах бойца не выпытывали — просто предложили прилюдно отречься от советской власти, в награду обещая перевязать и отправить в госпиталь. Устименко, понятно, не согласился.
— И что дальше? — осторожно спросил старший лейтенант, примерно догадываясь, каким окажется ответ.
— Да известно что, — глухо пробормотал Тапер в ответ. — На заборе распяли, да звезду пятиконечную на груди вырезали. А как Колька окончательно сознание потерял, так шашкой и зарубили. А нам, значится, объявили, что ежели на ихнюю сторону не перейдем, с нами так же поступят. Только мучиться дольше будем, поскольку поздоровее. Фрицы, кстати, не вмешивались — ржали только, а один еще и фотоаппаратом то и дело щелкал. Любят они с убитыми сниматься, нам про это еще товарищ политрук рассказывал. Мы поначалу не верили особо, а оно вона как оказалось. Не врал, стало быть…
Из дальнейших объяснений Алексеев выяснил, что гарнизон Абрау-Дюрсо представлен главным образом румынами, хоть и фрицы в некотором количестве тоже имеются. Плюс местные казачки, понятно. Которых, к слову было не так, чтобы шибко много — по-крайней мере, никакой существенной роли в обороне поселка они не играли, занимаясь, главным образом, патрулированием и объездами окрестностей. А вот в аэродромной охране были исключительно немцы — союзничков туда и близко не подпускали. Никаких других подробностей старший сержант попросту не знал — да и как их выяснишь, сидя в запертом сарае под охраной? А в том, что охрана имелась, Степан и сам убедился, несколько минут понаблюдав сквозь подходящую щель в покосившейся, но достаточно крепкой, не враз и вышибешь, двери.
Румынский пехотинец лениво слонялся туда-сюда метрах в пяти от сарая. Висящая за плечом винтовка покачивалась из стороны в сторону, периодически негромко звякая примкнутым штыком о закраину каски. Десять шагов туда, десять обратно. Старлей мысленно хмыкнул: интересно, ночью его предшественник тоже шагистикой занимался? Или все-таки сидел вон на том удобном чурбачке, подозрительным образом оказавшимся в нужное время в нужном месте? С другой стороны, ему-то какая разница? Вовсе не факт, что он вообще до следующей ночи в этом сарае досидит — на допрос его куда раньше потянут, причем, безо всяких гарантий дальнейшего существования. За разгромленный аэродром могут и сразу к стенке прислонить — что такое жизнь русского диверсанта против десятка сожженных самолетов? «Юнкерсы», понятно, уже не вернешь, так хоть виновника показательно казнить, личный состав такое любит…