Довольно осклабившись, гитлеровец — здоровенный, метра под два ростом, да и в плечах куда шире отнюдь не хиленького Степана, — отбросил карабин, видимо разряженный, и дернул из ножен штык. Не теряя ни мгновения, навалился сверху, так что единственное, что старший лейтенант успел сделать, — выставить перед собой левое предплечье, не позволяя лезвию добраться до груди. Попытался ударить коленом, сбрасывая противника — безрезультатно, фашист ожидал чего-то подобного. И тут же сам получил короткий удар в печень, быстрый и весьма профессиональный, хоть егерь и бил левой рукой. Ну, так и у нас тоже одна рученька свободна, причем как раз таки правая. Н-на… что, не нравится, больно? А если вот так… ох, твою ж мать, тоже больно…
Несколько секунд соперники возились на земле, обмениваясь быстрыми, практически незаметными ударами-тычками. Ни клинок в руке горного стрелка, ни свободная правая рука старлея ни давали преимущества ни первому, ни второму. А добраться до кобуры или ножен Алексеев не мог: любые попытки фриц парировал без особого труда. Еще и подсумок с запасными магазинами к трофейному автомату откровенно мешал, уткнувшись в живот. Единственное, что ему все-таки удалось — это вывернуть из вражеской кисти штык. Сильно это не помогло: несмотря на вывихнутое запястье, егерь немедленно вцепился освободившейся рукой старлею в горло. Основательно так вцепившись, со знанием человеческой анатомии — старлей буквально физически ощущал, как стальные пальцы сминают податливые хрящи гортани, напрочь перекрывая кислород. В очередной раз пытаясь добраться до штык-ножа (кобура, зараза эдакая практически сразу сползла куда-то далеко под поясницу), морпех внезапно наткнулся на что-то угловато-твердое в брючном кармане. Почти теряя сознание и, так и не осознав до конца, что это такое, выдернул, с треском разрывая двойной шов. Уперев в живот противника, нажал на спуск. Первого выстрела он даже не услышал, лишь ощутил, как дернулся егерь, мгновенно ослабив напор. И продолжал стрелять, пока не понял, что больше не слышит негромких хлопков…
Спихнув с себя тело поверженного врага, внезапно ставшее каким-то излишне тяжелым, Степан разжал сведенную судорогой, липкую от крови кисть, позволив небольшому пистолетику упасть на землю. Приподнявшись на локтях, закашлялся — судорожно, до рвоты, отплевываясь вязкой, пенистой слюной. Со свистом вдохнув, ощутил, как с каждым мгновением тает затмевающая зрение багровая пелена. Казалось, будто бы он никогда не дышал ничем чище этого лесного воздуха, ощутимо пахнущего кровью и пороховым дымом.