Степан осторожно повел приглушенным фонариком от стены до стены, осматривая помещение. Форма относительно аккуратно развешена на стульях и металлических спинках кроватей, накрытые то ли носками, то ли портянками (иди, знай, что они тут носят, не проверять же?) сапоги стоят у двери. Ага, вот и оружие, три карабина и автомат, висят в самом углу на вбитом в стену гвозде. На соседнем — шинели и зацепленные за подбородочные ремешки каски, все немецкие. Значит, не румыны, научился уже в их «горшках» разбираться. Оббежав комнату, взгляд морпеха вернулся к спящим фашистам. Неприятно, конечно, но что поделать? Он их сюда не звал, сами пришли. С огнем и мечом, как говорится. А это — его земля, его Родина, и неважно какой сейчас год на календаре, и как именно называется эта страна. Порефлексировать, ежели таковое желание вдруг возникнет, можно будет и позже.

В памяти, как водится некстати, всплыла фраза из известной песни гениального барда «прошли по тылам мы, держась, чтоб не резать их сонных». Старлей поморщился: эх, Владимир Семенович, вас бы сюда! Да заставить вот прямо здесь и сейчас принять решение — оставить за спиной троих вооруженных фрицев, подставляя и своих бойцов, и всю операцию, или замараться лично, но выполнить боевую задачу? Поскольку третьего не дано, выбор прост, как перпендикуляр — или-или. В этой страшной войне, собственно говоря, любой выбор исключительно таким и был — или мы, или нас. Выдюжим и победим — или навечно исчезнем с политической карты мира, на сей раз уже навсегда. Это году в сорок пятом уже можно будет немного расслабиться, начать жалеть и прощать, а пока рано. Пока основной посыл именно таков — или мы, или нас…

И в этот момент в голове трассером сверкнула мысль: «три карабина, мать твою, ТРИ! И ЧЕТЫРЕ шлема!» Значит, есть еще один фриц, есть, и это точно не убитый старшиной караульный! А Левчук-то не в курсе, и предупредить его он никак не может, вообще никак, тупо времени нет. И если вот прямо сейчас начнет открываться дверь, он не успеет отработать тихо, все пойдет не так, как планировалось, и изменить уже ничего не получится.

Лежащий на ближайшей койке гитлеровец вдруг заворочался во сне, заставив панцирную сетку противно заскрежетать под продавленным матрасом.

— Hey Hans, hör schon auf! Lass mich schlafen, du Idiot![1] — сонно забормотал сосед, переворачиваясь на бок и натягивая одеяло на голову. И внезапно трескуче испортил воздух, наполняя и без того душное помещение новой порцией отвратительных миазмов. Степан, разумеется, ничего, кроме имени, не разобрал, успев лишь подумать, что на ужин ночной пердун, судя по всему, жрал капусту или бобы, уж больно забористо пахнуло.