— Вкуснее — это ежели водки под рукой не имеется, — завершил короткий спор бывший танкист. Прохоров промолчал, пряча улыбку — судя по всему, с предыдущим оратором он был согласен.

— Пошутили? Молодцы. А теперь разбежались, приказ никто не отменял. Полчаса на все про все, затем перекусим, отдохнем — и за работу. Если кто запамятовал, мы, вообще-то, в тылу противника, притом глубоком…

— Как жопа! — коротко заржал Ивченко, тут же, впрочем, осекшись. — Виноват, тарщ лейтенант! Все, нет меня, убег выполнять важное задание командования.

— А я, значит, снова на месте сиднем сижу? — угрюмо осведомился Прохоров, аккуратно прислоняя радиостанцию к замшелому комлю ближайшей сосны. — Все воюют, фрица бьют, а главстаршина только ящик таскает, да антенну разворачивает-сворачивает…

— Вот скажи, Егор Батькович, — старший лейтенант с наслаждением вытянулся на земле. Уставшее тело ныло, казалось, каждой мышцей и связкой. Хотелось расплыться по холодной земле, усеянной пожелтевшими, хрупкими от мороза сосновыми иголками, и отключиться минуток, эдак, на девяносто. Вот только нельзя расслабляться, никак нельзя. Да и какой из него боец после полутора часов на холодной земле? Пламенный привет почкам, как говорится… — Качественного мы «языка» сегодня спеленали? Будет от него нашим польза, когда они его на допросе разговорят, да до самого донышка вывернут? Разведчик же все-таки, не каптерщик какой.

— Шутите, товарищ старший лейтенант? — возмутился, хмуря кустистые брови, боец. — Понятное дело, будет. Да еще какая! Главное, живым дотащить.

— То-то и оно. А шансы благополучно дотащить после твоей радиограммы у Левчука значительно возрастают. Диверсанты без связи, понятно дело, тоже серьезная сила, но со связью — сила вдвойне. Потому и радиста всеми силами сохраняют, вон, как ты свою шарманку бережешь. В плен-то тебе никак нельзя, знаешь ведь?

— Да уж знаю, — насупился Прохоров. — Как будто я им сам сдамся! Последний патрон — мне, последняя граната — ей, — главстаршина любовно похлопал по зеленому боку ящик радиостанции.

— Ситуации всякие, случаются, Егор. Может и взрывом случайным оглушить — да мало ли? И тогда любой из нас должен будет… ну, ты понял. А это ох, какое непростое дело, в товарища своего стрелять, не каждый и потянет. Потому и держат радиста до последней возможности в безопасности.

— Понял я все, — пробурчал Егор. — Что вы со мной, как с ребятенком каким, ей-ей! А то сам не понимаю! Просто обидно немножко. Разве ж я виноват, что на флоте в «семерке»[1] служил и радиодело, как свои пять пальцев, знаю?