Никакой реакции. Она продолжала смотреть в никуда.

Терпение — не моя главная добродетель. Я подошёл к столу, взял миску и ложку и, не церемонясь, с громким стуком поставил всё это перед ней на подоконник.

— Ешь. Пока не упала в голодный обморок. Я потратил столько сил не для того, чтобы ты тут изводилась.

Она медленно повернула голову. Её серые глаза были мутными, безжизненными.

— Не хочу.

— Меня не интересуют твои желания, — я взял её за плечо.

Рука была костлявой и холодной. Она попыталась вырваться, но её сопротивление было чисто символическим, слабым, как у ребенка. Я с лёгкостью усадил её за стол и сунул ложку в руку.

— Ешь. Это приказ лекаря.

Она уставилась на кашу с таким видом, будто это была миска с гвоздями. Потом её взгляд медленно пополз по моему лицу, и в нём что-то дрогнуло. Та маска холодной отрешённости, с которой она, казалось, срослась, все-таки дала трещину. И из нее проглянула непереносимая, всепоглощающая пустота.

И вдруг Вега начала есть. Механически, не глядя, засовывая ложку за ложкой в рот. А потом… потом её плечи затряслись. Ложка выпала из пальцев, звякнув о миску. Она издала странный, сдавленный звук, не то стон, не то рыдание. И всё. Стоп-кран сорвало.

Истерика вырвалась наружу не плачем, а каким-то диким, животным воем. Она не рыдала, а кричала, захлёбываясь, давясь собственными слезами и словами, которые невозможно было разобрать. Это были обрывки, осколки:

— … всё зря… все… предали… почему я?.. я ничего… не помню… имя… моё имя… кто я?..

Она билась головой о стол, царапала себе лицо, её тело выгибалось в судорожных спазмах. Это был не просто шок. Это было полное крушение внутреннего мира. Воин, чья жизнь состояла из приказов и их выполнения, остался один. Без команды, без цели, без прошлого. Её оставили умирать. И этот факт, похоже, дошёл до неё только сейчас, сквозь пелену физической слабости.

Смотреть на это было невыносимо. Я не мозгоправ, не утешитель. Мои методы лечения были куда проще и радикальнее. Ждать, пока она сама выгорит, не было времени. Да и сил у неё на такое не было — она могла просто не выкарабкаться.

— Прости, — тихо сказал я и положил ей руку на голову.

Она попыталась отшатнуться, но я был быстрее. Я не стал входить в её сознание грубо. Просто послал туда импульс — тёплый, тяжёлый, убаюкивающий, как летний полдень. Простейшее плетение на сон. Её истерика начала стихать, крики перешли в судорожные всхлипы, потом в тихий плач. Её веки задрожали и сомкнулись. Тело обмякло, и она медленно сползла со стула на пол. Я успел подхватить её и перенести на кровать.