Я медленно побрёл назад. Войдя в избу, я застал ту же картину: Вега сидела на краю кровати, закутавшись в простыню. Нож лежал рядом на одеяле, на видном месте. Она смотрела на меня тем же испытующим взглядом.

— Договорились? — спросила она. Казалось, она уже догадалась.

— Договорились, — кивнул я. — У нас три дня. Потом уходим.

— Куда?

— Это мы с тобой ещё решим, — я скинул сапоги и, не глядя на неё, повалился на свой матрас у печки. Силы покидали меня окончательно. — Сначала тебя надо к людям привести. А потом… поговорим. Тут должна дочка старосты прийти — одежду тебе принесет. Ты прими, посмотри. А то твою только на тряпки можно пустить. Ну, и еды принесет — поешь, да тоже ложись.

Она упрямо мотнула головой.

— Мне нужно вернуть мое оружие.

— И с этим тоже разберемся. Позже. Я сильно перенапрягся, когда тебя вытаскивал, поэтому сейчас нуждаюсь в хорошем, крепком сне. Надеюсь, когда усну, ты меня не зарежешь?

Она ничего не ответила. Я чуть помедлил, потом позволил, наконец, глазам закрыться, и на этот раз сон настиг меня мгновенно, без всяких церемоний. Последнее, что я почувствовал, прежде чем провалиться в пучину забытья, был её пристальный, неотрывный взгляд, будто пытающийся разгадать загадку, которой я для неё стал. И смутное ощущение, что эти три дня будут куда длиннее и сложнее, чем любая битва с нечистью.

Глава 18

Глава 18

Глава 18

Сон был тяжёлым и безрадостным, как будто я проваливался в глубокий, илистый омут. Картины вчерашней бойни, холодное лезвие у горла и пронзительный взгляд Веги смешались в один тревожный кошмар. Я проснулся с ощущением, что не отдыхал ни минуты. В висках стучало, тело ломило, будто меня переехал воз с дровами.

Первое, что я увидел, открыв глаза, — Вега. Она сидела на табурете у маленького запотевшего окошка, спиной ко мне, неподвижная, как изваяние. Закутана была в ту же простыню, плечи напряжены, шея вытянута. Она смотрела в окно, но взгляд её был пустым, застывшим, устремлённым в какую-то точку внутри себя. Казалось, она не дышала.

Я поднялся, с хрустом потянувшись. На столе, рядом с печкой, стояла миска с овсяной кашей, уже остывшей, и ломоть чёрного хлеба. Еда была нетронута. Видимо, Пелагея, дочка Захара, уже успела зайти, пока я спал.

«Чёрт, — промелькнула первая мысль. — Так она сидеть тут будет, пока не свалится».

Я молча подошёл к умывальнику, плеснул в лицо ледяной воды. Девушка даже не шелохнулась. Воздух в избе был густым от невысказанных слов и её немого отчаяния.

— Тебе надо поесть, — сказал я, вытираясь. Мой голос прозвучал громко и грубо в этой тишине.