Магия этого места не знала времени. Она законсервировала этот скромный ужин в момент его приготовления, заставив тысячу лет длиться одно мгновение. Для путника, для того, кто имеет Право, оно всегда будет свежим. Всегда будет ждать.

Я наполнил кружку из кувшина. Квас. Темный, густой, хлебный, с кислинкой, щиплющей язык. Я отломил хлеба, откусил мяса. Вкус был простым, грубым, знакомым до боли. Таким же, как и века назад. Таким, какой имела пища, приготовленная в походных кухнях, в княжеских теремах, в крестьянских избах. Вкус дома, которого больше не было.

Я ел медленно, почти механически, чувствуя, как тепло пищи растекается по изможденному телу, заставляя дрожь в руках потихоньку утихать. Сила, что колыхалась во мне, понемногу укладывалась, находя точку опоры в простом акте насыщения.

И тогда тишина кургана начала говорить. Не голосами, а образами. Вкус хлеба, запах дыма от мяса… Они были ключами к запертым дверям.

Я сидел, и воспоминания пришли сами собой, впервые за все это время позволяя погрузиться в них. Увидел семью за большим дубовым столом. Друзей, соратников, тех, кто прошел со мной огонь и воду. Шумные пиры, споры до хрипоты, клятвы, данные под звездным небом.

Все они остались там. По ту сторону времени. Песчинками, смытыми безжалостной рекой лет. Я один сидел за каменным столом в могильном холме, жуя мясо, что не портилось тысячу лет, и пил квас, что не прокисал.

Что осталось от той жизни? Память. Да эта сила, что сейчас клокотала внутри, оплаченная их жизнями, их кровью, их уходом.

Рука сама сжала кружку так, что дерево затрещало под пальцами. Я не заметил, когда по щеке скатилась первая слеза. Она упала в темный квас, растворившись без следа. Потом вторая. Они текли тихо, без рыданий, без судорог. Это не были слезы слабости. Это были слезы камня, что столетиями копил в себе влагу, чтобы однажды пролить ее в полном одиночестве.

Я не вытирал их. Я просто сидел, смотря в темноту перед собой, и пил свой, соленый теперь, квас. Рука, держащая кружку, предательски дрожала.

Я был почти богом в этом месте. Властелином стихий, носителем Древней Крови, тем, перед кем склонялись дикие духи. Но в тот миг я был просто человеком. Очень старым, очень уставшим и бесконечно одиноким человеком, который ел свой хлеб и плакал по тем, кого больше никогда не увидит.

Потом я доел. Последний кусок хлеба, последний глоток кваса. Встал. Дрожь в руках утихла. Слезы высохли. Боль, острая и свежая, ушла вглубь, снова став тем холодным, стальным стержнем, на котором держалось все моё существо.