Предбанник пах сыростью, дымком, впитавшемся в бревенчатые стены, и сухими травами, развешанными пучками под низким потолком. Я с благодарностью отметил аккуратно сложенную поленницу сухих, золотистых берёзовых поленьев — Захар не соврал, позаботился. Забравшись внутрь, в самую парную, я скинул с себя всю одежду, бросил её на деревянную лавку и с наслаждением потянулся, чувствуя, как мышцы играют под кожей, полные новой, дремлющей силы.

Растопка печи оказалась делом медитативным. Я не спеша укладывал поленья в ненасытную жердь каменки, подкладывал лучину, раздувал огонь, наблюдая, как языки пламени начинают лизать чёрные камни. Постепенно, вместе с треском дров, баня начала наполняться тем особым, сухим жаром, который не обжигает, а обнимает, проникает в самую глубь костей.

Я забрался на нижнюю полку, перевернулся на живот, чувствуя грубые, тёплые доски и закрыл глаза. Жар накатывал волнами, заставляя кожу покрываться испариной. Я чувствовал, как он вытягивает из меня остатки вчерашнего напряжения, всю ту грязь, боль и адреналин, что въелись в поры. Дышал глубоко и ровно, впуская в лёгкие раскалённый воздух. Тело становилось тяжёлым, расслабленным, почти невесомым. Сознание уплывало, теряя границы, растворяясь в этом блаженном, животном ничто.

И тут скрипнула дверь.

Я не открыл глаз. Не шелохнулся. Мои обострившиеся чувства, выхлестнутые наружу жаром, уже просканировали вошедшего. Вернее, вошедших. Лёгкие, осторожные шаги. Сбивчивое дыхание. И запах — не опасности, не угрозы. Запах мыла, чистых волос и… смущения. Девичий смех, приглушённый, словно его пытались задавить ладонями.

Я так и лежал, притворяясь спящим, хотя улыбка уже просилась на губы. Понял. Ну конечно. Спасённые пташки решили отблагодарить своего благодетеля. Кто их надоумил? Старая добрая деревенская традиция? Или это их личная инициатива?

Послышался всплеск воды, затем лёгкое шлёпанье по мокрому полу. Потом на меня опустились веники. Берёзовые, пахучие, уже хорошо распаренные. И не один, не два. ШЕСТЬ!!! То есть, они взяли их в каждую руку⁈ Сначала они коснулись кожи почти несмело, едва-едва, словно проверяя реакцию. Потом, убедившись, что я не просыпаюсь и не возражаю, стали смелее. Зашуршали листьями по моей спине, плечам, пояснице. Движения были не профессиональными, не такими, как у банщика-мужика, что знает каждую жилку и мышцу. Они были живыми, немножко неумелыми, но оттого ещё более приятными.

— Ой, смотрите, какой… крепкий… — прошептал один тихий голосок.

— А спина вся… в рубцах… — добавил другой, полный сочувствия и любопытства.