— Вижу, что вот, — сказал я и перевёл взгляд на Герасима, — рассказывай.

Тот поднял на меня покрасневшие глаза. В них плескалась такая боль, что у меня аж мурашки по коже пробежали.

— Зачем? — тихо спросил я.

— Так… — прохрипел Герасим и махнул рукой.

Я посмотрел на соседей, которые с любопытством грели уши, и сказал:

— Так, товарищи соседи, освободите помещение, пожалуйста. Нам с Герасимом поговорить надо.

— Мы тоже хотим знать! — заявила Полина Харитоновна категорическим тоном.

— Белла и Фаина Георгиевна могут остаться. Остальных прошу покинуть кухню, — мой тон не допускал возражений.

Полина Харитоновна фыркнула и ушла с прямой спиной, демонстративно чеканя шаг. Гришка показал мне незаметно кулак и ретировался следом. Муза упорхнула незаметно. А вот Фаина Георгиевна плюхнулась рядом за стол и сказала Белле:

— И мне налей. Только не так, как ему, поменьше.

— Нет, — сказал я, — уже поздно и никто пить не будет.

— Но… — возмутилась Злая Фуфа, а я ответил чуть более жёстко, чем следовало:

— У вас завтра репетиция у Глориозова. Всем остальным на работу.

Фаина Георгиевна вздохнула, но перечить не стала.

Герасим дрожащей рукой потянулся к стакану, но я его отодвинул дальше:

— Пить не будет никто! А теперь рассказывай.

— Да что там рассказывать… — замялся тот.

— Всё. Зачем в петлю полез?

— Дык…

— Что дык?

— Валюха… Нонна… — Герасим опять шмыгнул носом.

— Что Валюха? Да говори ты! — я уже начал терять терпение.

— Сказала, что замуж за меня не пойдёт, — вздохнул Герасим, и голос его задрожал.

— И ты из-за этого решил покончить с жизнью? — не поверил я, — всю войну прошел. Выжил. А тут из-за какой-то хвойды решил наложить на себя руки? Грех на душу такой взять?

Герасим молчал, понуро склонив голову.

— А что, в Москве баб больше нету? — продолжил допрос я. — Какую ты хочешь? Чёрненькую? Беленькую? Рыжую? С большими сиськами? Худую и плоскую?

— Дело не в бабах, — вздохнул Герасим, — Валюха… Нонна сказала правду…

— Что за правду? — пытаясь сдержать нецензурное слово, повторил я.

— Про меня…

— Да говори ты! — возмутился я.

— Она сказала, что я никчёмный и жизнь моя никудышная, — Герасим поднял на меня больные воспалённые глаза, полные боли, — а ведь она абсолютно права, понимаешь, Муля? И я подумал, я прожил сколько лет, а толку-то нету… И такая меня досада взяла…

— Идиот! — зло пошипел я, — а то, что Родину защищал, сколько жизней спас — это пустая жизнь? А то, что под пули шел ради детей и женщин наших — это никчёмно? Да ты придурок! Полный идиотический придурок! И эгоист! Сколько матерей не дождались своих детей с войны, сколько они слёз пролили! А ты вернулся! Живой и здоровый! Относительно здоровый! И теперь решил в петлю лезть из-за слов какой-то дуры⁈