Нужно было узнать, как там продвигаются мои дела с отъездом в Цюрих.
По дороге я зашел в кондитерскую и купил очень вкусный с виду и по запаху кекс с изюмом, взял килограмм мармеладных конфет и битый шоколад ломом.
В общем, что было, то и взял.
У Адияковых меня встретили неприветливо. Не помог ни изумительный кекс, ни мармеладки, ни даже битый шоколад ломом. Надежда Петровна смотрела волком, а Павел Григорьевич прямо сразу заявил:
— Муля! Как ты мог⁈
— Что? — не понял я (я честно попытался вспомнить, где опять накосячил, но в последнее время у меня столько всего произошло, что я так и не смог вычислить причину их недовольства). Ну да ладно, сами потом скажут.
И Адияков долго ждать себя не заставил, вывалил претензию сразу:
— Ты зачем на свадьбу к Бубнову ходил? Мать, когда узнала, так расстроилась. Всю ночь проплакала. Как ты мог?
Я пожал плечами и ответил честно:
— Я изначально и не скрывал, что пойду туда.
— Муля! Это предательство! — вскричала Наденька и зарыдала, заламывая руки, — мой сын совершил предательство! С ума сойти! Дожили!
— Да в чём предательство? — удивился я, — сходил на свадьбу к человеку, который вырастил меня с пелёнок.
— Не смей! — побагровел Адияков, — если бы не обстоятельства…
— Но обстоятельства сложились именно так, — перебил его я, — именно так, а не иначе. Поэтому я посетил свадьбу отчима и его новой жены. Не вижу тут ничего ужасного и предосудительного.
— Ты не должен был… — продолжала истерить Наденька.
— А не ты ли сама, мама, заставила меня помириться с ним? — перешел в нападение я. — Не ты ли сама просила меня его поддерживать?
— Это другое…
— Не пойму, в чём другое? — удивился я, — ты ушла к отцу, бросила отчима. А теперь он женился на другой женщине. Всё справедливо. Ты живёшь с другим мужчиной. Почему же он не может жить с другой женщиной?
От моей логики у Надежды Петровны случился эсхатологический ступор, она беспомощно посмотрела на Адиякова и пролепетала:
— Паша, скажи ему…
— Ты поступил подло по отношению к матери, сын! — мрачно проговорил Адияков.
Кстати, разговаривали мы на пороге и в дом меня не пригласили.
И я понял, что мне крышка. Но, на всякий случай спросил:
— Я так понимаю, что в Цюрих я уже не еду, да?
— Правильно понимаешь, — сердито проворчал Адияков, и я понял, что до этого момента вся эта жизнь с калейдоскопом неприятностей — это всё были цветочки…
Глава 24
Сегодня театр Глориозова сиял во всём своём великолепном и только что отремонтированном блеске: новёхонькие бархатные кресла, цвета«серизовый» (так, во всяком случае, объяснил мне Глориозов. Но я бы его назвал «блоха в обмороке». Хотя, как по мне, это обычный красный, но с каким-то застиранным оттенком, что ли. Однако деятелям искусства видней ), хрустальная люстра размерами с небольшой трактор вместе с зернотуковой сеялкой (и стоимостью в годовой бюджет любого приличного колхоза), на стенах лепные золотые узоры — всё дышало роскошью эпохи императорских премьер и хитрожопости Глориозова.