В сцене объяснения с главным героем Раневская-Зоя Окаёмова уронила веер — жест, который позже критики назовут «гениальной случайностью». Зал замер, а потом взорвался бурными аплодисментами.

— Она так играет! — выдохнула Зина и посмотрела на меня блестящими глазами, полными непролитых слёз.

— Угу, — согласился я, размышляя, как завести разговор с режиссёрами так, чтобы получить максимальный результат.

В конце пьесы зрители не скрывали слёз.

— Как божественно играет Раневская! — шепнул сидящий рядом со мной режиссёр своему ассистенту. — Она переписала Островского! Новое прочтение. Изумительно! Находка! А Глориозов, сукин сын! Такой бриллиант отхватил!

— И ремонт вон какой отгрохал! — завистливо добавил ассистент язвительным голосом.

Когда спектакль закончился и артисты вышли на поклон, всё букеты, естественно, были собраны только Фаиной Георгиевной.

Она улыбалась, аж светилась от счастья. Остальные участники спектакля были с приклеенными улыбками и еле-еле сдерживались.

А после премьеры мы большой и шумной компанией закатились в ресторан. Глориозов расстарался на славу. Столы ломились от закусок и выпивки.

— Я хочу этот тост выпить за премьеру! — Глориозов подскочил и поднял бокал, — сегодняшний успех нашего театра войдёт в историю! За наш театр!

— И за Фаину Георгиевну, которая этот успех вам принесла! — немного язвительно добавил Попов.

Глориозов побагровел, но принял мажорный вид и салютнул ему в ответ бокалом.

Мы выпили.

— А теперь тост за Фаину Георгиевну! — ввернул Капралов-Башинский и опять многозначительно на меня взглянул, — за величайшую актрису всех времён и народов!

Сидящие по диагонали от нас Орлова и Марецкая скривились. А Леонтина Садовская фыркнула.

Я изволил этого не заметить, а вот Злая Фуфа увидела и расстроилась.

После спектакля она переоделась в своё лучшее платье, тёмно-лилового бархата, на воротничке зияла огромная жемчужная брошь. Она выглядела старомодно, и на фоне блестящих Орловой и Марецкой явно проигрывала.

— Что, Муля, я плохо выгляжу, да? — шепнула она расстроенно.

— Вы выглядите великолепно, Фаина Георгиевна, — без тени лукавства сказал я, — а платье и ваш внешний вид мы ещё подправим. Раз уж я ваш импресарио.

Гости пили и ели. Постепенно шум набирал обороты. Звон бокалов, звяканье столовых приборов, здравницы — всё это слилось в единый гул. Мужчины раскраснелись, и ослабили галстуки. Женщины стали вести себя более раскованно. Некоторые с любопытством постреливали глазками в мою сторону.

Зина видела это и хмурилась.

Но мне было всё равно на её недовольство. Я её сюда не для того привёл.