Маша чуть сжала мою руку, встала и решительно вышла к трибуне:

— Всё что здесь сказано, — звонким от напряжения голосом сказала она в полной тишине, — всё перекручено и искажено. Я не буду говорить, кому и зачем это надо. Но скажу вам так, товарищи. Моя совесть и душа чиста! Ничего предосудительного и порочащего честь института я не сделала. И Модест Фёдорович тоже!

С этими словами она развернулась и вернулась на место.

— Молодец! — тихо сказал ей я.

Она чуть улыбнулась, совсем краешком губ. Но уже хорошо, что она не паникует, а держится.

— В таком случае, считаю обсуждения законченными, — заявил толстопузый, — сейчас из вашего числа мы изберём счётную комиссию и будем голосовать за исключение Сазоновой. Голосование открытое. Я подчёркиваю это. Поэтому мы всем коллективом увидим, пофамильно, кто потакает безнравственности и разврату.

Вот гад! По сути это не завуалированное давление на общественное мнение.

— Одну минуту! — я встал с места и громко сказал, — не всем ещё дали слово! Я ещё не выступил!

— А вы собственно кто такой? — мазнул по мне пренебрежительным взглядом толстопузый, и с возмущённым видом обратился к залу, — кто пустил сюда посторонних?

Но мне на его возмущение было чихать. Я уже шел к трибуне.

— Позвольте представиться, — громко сказал я, — Бубнов Иммануил Модестович!

На зал моментально рухнула оглушительная тишина. С задних рядов тянули шеи, чтобы лучше меня рассмотреть.

А я продолжил:

— Сейчас идёт обсуждение ситуации, которая напрямую связана с моей семьёй. Жаль, что для этого вы выбрали время, когда Модест Фёдорович в отъезде и не может сказать в свою защиту и в защиту аспирантки ни слова. Поэтому возьму эту функцию на себя. Ведь согласно регламенту, семью опрашивать вы тоже собрались. Так почему бы не сделать это здесь и сейчас?

И для аргументации я обезоруживающе улыбнулся и развёл руками.

— У нас не планировалось опрос всей семьи Бубнова, — моментально влез толстопузый, — кроме того, мы планировали поговорить только с Надеждой Петровной.

— Считайте, что я уполномочен нею, — опять улыбнулся я и спросил зрителей, — вы же не возражаете, товарищи? Позволите мне, как сыну, сказать пару слов тоже?

— Говорите! — закричала со своего места Зинаида Валерьяновна.

Её возглас подхватило ещё несколько человек, но поддержка оказалась вяленькой.

Мда, не только у Раневской проблемы с нетворкингом. Придётся с Мулиным отчимом поработать тоже. Иначе, я смотрю, он тут надолго не задержится. И научные регалии ему не помогут.

Но пауза затянулась, поэтому я сказал:

— Товарищи! Что мы сейчас обсуждаем? Я не совсем понял. В чём суть вопроса? Что Модест Фёдорович симпатизирует такой красивой и умной аспирантке?