Раневская тихо и печально вздохнула.

А я безжалостно продолжил анализ:

— Но вам же и этого мало, да, Фаина Георгиевна? Даже если вдруг какой-то режиссёр ставит искусство выше своих личных обид и самолюбия, и всё-таки, наплевав на всё вышесказанное, таки приглашает вас на роль в спектакле, вы что делаете, а, Фаина Георгиевна?

— А что я такого делаю? — изобразила невинное лицо Раневская.

— Ой, Фаина Георгиевна, — укоризненно покачал головой я, — давайте вы хоть передо мной не будете изображать святую невинность! Как вы называете режиссёра Завадского?

— Маразматиком-затейником, — хихикнула она, — иногда уценённым Мейерхольдом называю, а когда сильно допечёт, то чаще всего — перпетуум-кобеле.

Она посмотрела на меня с вызовом, мол, а что мне кто сделает?

— То есть он после всего этого всё равно берёт вас на роль, а вы его так называете, да?

— Он Ирину бросил, — надулась Злая Фуфа.

— А Ирина его так тоже называет? Почему она не ушла работать в другой театр? У неё больше нет мужчин, да?

Раневская тяжко вздохнула.

— Правильно вздыхаете, Фаина Георгиевна, они оба давно живут каждый своей жизнью, только вы всё ещё лелеете какие-то былые обиды.

— Тебе хорошо говорить, Муля… — вскинулась Фаина Георгиевна, но я жёстко перебил:

— Ну да, ну да, ведь это не у меня мать ушла к другому мужчине, бросив нас с отцом. Который, как потом оказалось, и не отец мне вовсе… Куда же мне, глупенькому, понимать все эти высокие отношения и душевные тонкости!

— Не дуйся, Муля, — примирительно сказала Фаина Георгиевна, — я в память о Павле Леонтьевне простить Завадского не могу.

— А вы точно уверены, что Павла Леонтьевна хотела бы, чтобы вы ругались с её бывшим зятем? Да ещё и прилюдно в театре, постоянно поднимая этот вопрос на потеху другим артистам? Ей приятно бы это было? А Ирине? Только-только она отпускает эту ситуацию, и тут хоба! Тотчас же есть кому напомнить! Так может быть хватит уже мученицу изображать? Все и так верят, что вы великая актриса!

Фаина Георгиевна молчала. Ну, и правильно, что тут ещё говорить?

— А других режиссёров как вы называете, а?

Фаина Георгиевна продолжала молчать и даже отвернулась.

— Ага. Теперь говорить не хотите, — покачал головой я, — потому что нечего хорошего сказать. Вся Москва смеётся над ними, над теми режиссёрами, у которых хватило храбрости позвать вас на роль. Вы как Эйзенштейну ответили? Что за анекдот по стране теперь ходит? Напомнить?

— Я всего лишь сказала, что лучше буду продавать кожу с жопы, чем сниматься у Эйзенштейна, — хихикнула она.

— И вы действительно считаете, что после этих слов он вас возьмёт на роли в своих будущих фильмах? — удивился я. — Зачем ему это?