Он сердито захлопнул дверь, товарищ Уточкина гневно фыркнула и, круто развернувшись, утопала обратно, а я опять остался в коридоре один.

Но что-то уже прояснилось, раз толстяк не стал меня ждать, а сразу захлопнул дверь — значит, я в одном с ним кабинете не работаю. Уже хорошо. Итого: три кабинета в сухом остатке. Стоять здесь до морковного заговенья смысла нету. Следовательно, нужно осмотреть оставшиеся кабинеты. Вот только что я буду говорить людям, которые там работают?

Мысль возникла спонтанно и тут же пропала.

Я открыл дверь в ближайший кабинет № 29 и заглянул. Там никого не было. Стояли четыре стола, по самое не могу заваленные папками с бумагами и просто бумагами россыпью. Они настолько плотно примыкали друг к другу, что протиснуться между ними смогла бы, наверное, только Муза. Да и то, не факт.

Ну раз никого нету, то я закрыл дверь.

Из кабинета № 28 выглядывал толстяк, и это его кабинет. Туда я соваться не стал. Подошел к кабинету № 31 и попытался открыть дверь. Дверь не поддалась. Там было заперто.

Прекрасно, остаётся кабинет № 32. Значит, Муля именно в нём и работает.

Я подошел к двери и распахнул её.

В кабинете тоже стояло четыре стола, но места между ними было чуть побольше. Так что там вполне могла бы пройти даже товарищ Уточкина.

За тремя столами сидели люди и писали, а четвёртый, крайний, зажатый между окном и крашенной зелёной краской дверью, был пуст.

Очевидно, именно за этим столом и трудился Муля.

Я вошел в кабинет и поздоровался:

— Здравствуйте, товарищи!

Мне нестройно и невнимательно ответили, не отрываясь от работы. Мужчина и женщина, кажется, вообще проигнорировали. Лишь одна женщина, лет за сорок, с взбитыми, словно безе, высветленными кудрями, тихо сказала:

— А где ты вчера пропадал, Муля? Наш крокодил раз пять заглядывал. Злился на тебя.

— Болел я, — не стал объяснять ничего я. — Так плохо было. Чуть не умер.

Вообще-то Муля (настоящий Муля) как раз и умер. Так что я не врал.

Женщина вздохнула:

— Ох, доиграешься ты, Муля.

Я прошел на своё место и сел за стол. Стул был скрипучим и неудобным. От него пахло плесенью и старыми бумагами. Я поморщился.

Справа и слева на столешнице лежали стопки бумаг. Я чуть подумал и взял верхний листок. Судя по зачёркиваниям, вымарываниям, это оказался черновик отчёта.

Я бегло глянул текст. Муля пытался набрасывать предварительный вариант:«низкий идейно-теоретический уровень и антихудожественная направленность программы музыкального учреждения…»

Я в сердцах чуть не сплюнул.

Ну вот что я сейчас должен с этим делать? Я же в этом ни в зуб ногой.