Со вчерашнего дня у меня оставалась колбаса, сыр и хлеб. У Печкина с собой была начатая бутылка коньяка. А что ещё нужно для полного счастья двум чуть уставшим от жизни мужчинам?
— Ну, вздрогнули! — на правах старшего строго сказал Печкин и первым выпил свой коньяк.
— Ваше здоровье! — ответил я и тоже выпил.
Мы неспешно закусили, еда была сытная, нормальная, не то, что все эти тарталетки с соловьиными языками — вкусно, не спорю, а сколько ни съешь — всё равно есть хочется.
Разлили по второй под неспешную беседу. Поговорили о том, о сём: о наглости проклятых буржуев, о том, как фрица гнали аж до Берлина, о преимуществах гладкоствольного оружия ИЖ-5 над одноствольным 3К. Наконец, Печкин, крякнув, подмахнул ещё стопочку коньяка и сказал решительным голосом:
— Зови!
— Чего? — удивился я (за хорошей беседой под хорошие коньяк и закусь я совсем забыл, ради чего это всё затевалось).
— Ну бабу эту зови! — велел Печкин, разливая ещё по одной. — Чичас воспитывать бабу будем.
И я пошел звать Ложкину…
Глава 10
У Зины Синичкиной были локоны.
Да, да, именно так: белые до желтизны, скрученные в тугие крупнобараньи завитушки, локоны. Теперь Зина напоминала пуделя Артемона после особо жёсткой взбучки от Мальвины.
А я совершил преступление. Чудовищное. Если бы я на глазах у всех взорвал к чертям Эйфелеву башню или, к примеру, поджёг Нотр-Дам-де-Пари, я бы и то не накосячил сильнее, чем сейчас — ведь я не обратил внимания на Зиночкины новые локоны (!).
Просто вчера, когда я позвал Варвару знакомить с дедом, ситуация несколько вышла из-под контроля (да ладно, чего уж там скрывать — капитально она вышла из-под контроля, о чём красноречиво свидетельствовал фингал на лице товарища Печкина). И я до сих пор всё ещё переживал это в душе. Поэтому был крайне рассеян и задумчив. И прошел мимо засады, где поджидала меня Синичкина, и не восхитился локонами. И влип.
Кажется, Троянская война началась по такому же поводу?
Зина гневно посмотрела на меня, фыркнула и отвернулась. А я пошел в свой кабинет делать отчёт о результатах проверки театра.
Писал до обеда, не поднимая головы. Лариса и Мария Степановна сначала прицепились с расспросами, но потом, видя, что я не в духе, оставили в покое. Хорошо, что третьего нашего коллеги не было, вроде как отбыл в один из цирков с проверкой.
А вот Барышников о моём настроении не знал. И пришел как раз за пять минут перед обедом:
— Бубнов, — процедил он, врываясь в кабинет, — где отчёт? Сколько тебя ждать можно?
— Пишу, — ответил я, не поднимая головы от бумаг и продолжая писать.