Приехавшей милиции люди в серых костюмах показали документы и попросили постоять в сторонке. Для создания видимости порядка. Милиция не смогла отказать этим корочкам.

Мы играли два часа без остановки. Мы выжали из себя всё до последней капли. Когда прозвучал финальный аккорд, я думал, что мои пальцы отвалятся.

Ангар ревел. Они скандировали: «Гром! Гром! Гром!».

Я подошел к микрофону. Дыхание сбивалось. Пот заливал глаза.

— Спасибо, Москва! — крикнул я, и мой голос эхом разнесся под бетонными сводами. — Никто не сможет выключить ваш голос, пока вы сами не решите замолчать! Мы — это мы!

Мы ушли со сцены под оглушительный рев. Слава Джими, плача от счастья, обнимал свои магнитофоны. Шуруп лежал на брезенте, не в силах пошевелиться.

Это была победа. Мы доказали, что можем собрать армию без единой бумажки из райкома.

Но на следующий день мне предстояло закрепить эту победу на бумаге. Аппаратным ударом.

В понедельник утром я, свежий, гладко выбритый и в идеальном костюме, вошел в здание ЦК ВЛКСМ на Старой площади. Пропуск у меня был.

Я миновал гулкие, устланные коврами коридоры. Поднялся на нужный этаж. Кабинет Станислава Морозова.

Секретарша попыталась меня остановить, но я прошел мимо нее, как ледокол, и распахнул тяжелую дубовую дверь.

Морозов сидел за столом, обсуждая что-то по телефону. Увидев меня, он поперхнулся, бросил трубку на рычаг. Его лицо скривилось от бешенства.

— Мордов! Ты совсем страх потерял⁈ Кто тебе разрешил сюда врываться⁈ — он вскочил с кресла. — Ваша выходка в субботу… Этот подпольный шабаш! Вас всех завтра же исключат из комсомола! К вам ОБХСС выезжает! Вы трупы!

Я спокойно закрыл за собой дверь на ключ.

Неторопливо подошел к его столу. Сел в кресло для посетителей.

— Присаживайся, Стасик. И сбавь децибелы. А то гипертония замучает.

Я достал из внутреннего кармана пиджака плотный серый конверт. Тот самый, который мне вчера вечером передал человек Баринова.

Я бросил конверт на полированную столешницу.

— Что это? — Морозов брезгливо посмотрел на бумагу, но в глазах его уже промелькнул липкий страх номенклатурщика.

— Это, Стас, путевка в жизнь. Твоя путевка, — я откинулся на спинку кресла. — Открывай. Почитай. Там очень увлекательная математика.

Морозов дрожащими пальцами надорвал конверт. Вытащил копии документов.

Его глаза забегали по строчкам. По мере того, как он читал, его холеное, загорелое лицо приобретало цвет старого пергамента. Губы задрожали.

— Это… это фальшивка… — прохрипел он, роняя листы на стол. — Откуда у тебя это⁈

Там были копии распределительных ведомостей на путевки во Всесоюзный пионерский лагерь «Артек». Те самые путевки, которые государство выделяло для лучших пионеров, победителей олимпиад и детей из многодетных семей. И рядом — списки реальных фамилий тех, кто по ним поехал. Дети директоров рынков, дети цеховиков, отпрыски московской торговой мафии. И суммы. Огромные суммы в рублях, которые оседали в земле на даче, оформленной на родственников товарища Морозова.