«Она уже умерла», — опять прошелестело в голове, и одновременно с этим вернулся писк — противно и тоненько зажужжал под ложечкой, подобрался к горлу и безотчётным страхом засел в сердце. Берн постучал по забору три раза — говорили, что это приносит удачу и оберегает от несчастий.

Софи внезапно обернулась и сказала:

— Будь осторожен, братик, — она выдержала паузу и протянула: — Ты плохо выглядишь. Может быть, тебе стоит уехать в столицу? Заработаешь денег, да, может, найдёшь невесту.

А потом Берн неожиданно для самого себя сбежал. Он весь день прогулял в ближайшем лесочке, саботировав работу в полях, и к вечеру ноги гудели и болели, но Берн был рад усталости, которая оплела его тело щупальцами, понуждая опустить веки. Он с трудом добрался до кровати, упал на подушку и вырубился. Его даже не беспокоило, что родители и староста деревни завтра всыпят ему по первое число. Собственно, так и вышло.

Ночь, утро, день пролетели мгновенно; его одолевала рассеянность, и, ещё не осознав, как оказался в полях, Берн уже вновь очутился дома: сидел в своей комнате и тихонько переругивался сам с собой — внутренний голос советовал проследить за Софи, а лучше всего — свалить подальше и забыть о сестре. Инстинкт самосохранения буквально кричал об опасности, но причём тут сестра? Софи всегда была вспыльчивой, но также — и очень доброй. Она никогда не навредит ему.

В карманах штанов внезапно обнаружилась вата.

«Неужели на меня произвёл такое впечатление дурацкий писк?» — размышлял Берн и в итоге спустился вниз, в общую комнату, где сейчас вязала мать и ремонтировал сапоги отец.

Берн не выдержал и спросил:

— Вы не заметили, что Софи стала немного странной?

Помолчав и не получив ответа, он произнёс громче:

— С чего бы Софи выглядеть так, словно её подменили?

Родители всё также игнорировали его, и Берн вдруг услышал звенящий — злорадством? страданием? мольбой? смертью? — звук.

— Вы слышите? — прошептал он. — Вы слышите, как меня зовут?

Время совершило скачок, и Берн обнаружил себя перед приоткрытой дверью подвала. Писк заполнил его до краёв, опустошил и стих. В подвале было жарко и серо, а в дальнем углу, в тусклом свете зажжённой свечи, лежала высокая куча тряпья, и она, словно грудная клетка неведомого зверя, вздымалась и опадала. Она дышала. Или дышал кто-то заботливо укрытый ветошью. Гора лоскутов развалилась, и Берн увидел уродливых тварей, порождение самых гнусных кошмаров.

— Всё-таки не послушал? — засипело нечто продолговатое и склизкое. — Но уже поздно.

— Поздно, поздно, — вторил ему круглый шар, утыканный иголками и пронзённый ножом. — Он исчерпал тебя. Выпил до дна.