Андрей прошелся по комнате и покосился на детей. Они не ответили, лишь улыбались ему, как всегда. Комната была наполнена теплым светом и семейным уютом.
- Сегодня к нам зайдет мамин брат, дядя Вася, ваш дядя. Мы немного посидим на кухне, а вы нас не ждите, ложитесь спать, поняли меня?
Они были так поглощены своими занятиями, что Андрей решил их не отвлекать.
- Похоже, что все хорошо! Ах ты! Ты не поставила на паузу!
Андрей скривил недовольную гримасу и упал рядом с возлюбленной.
- Что это ты такое удумала? - спросил он с игривой улыбкой, глядя на ее руку, что оказалась на его колене. - С ума сошла? Дети же в соседней комнате.
Светлана не убрала руку, она так и осталась лежать на его правом бедре, словно намекая, что уверена в своем желании.
- Я и не знал, что ты… такая! - Андрей сделал акцент на слове "такая".
Он накинул плед на них обоих, скрывая возлюбленную под ним.
- Ну, давай, только быстро, ладно? А то еще твой брат сегодня придет, - согласился Андрей.
Он засунул обе руки под плед и приспустил джинсы. Андрей взял руку своей новой жены и положил ее себе на нижнее белье. Она была не против. Она никогда ему не отказывала. Никогда.
Он поцеловал ее после их акта. Ее губы, как всегда, пахли пылью…
<<Владислав Князев>>
“Карпаты, 27 марта 1915 года”
Запах. Первое, что вернулось к нему из пепла небытия, был запах. Запах обугленной человеческой плоти. Этот смрадный тошнотворно-сладкий аромат, словно грязная игла, прошил его сознание и навсегда застрял в синапсах, став вечным призраком, преследующим его в каждом вдохе на протяжении долгих лет после.
Мы не задумываемся о таких вещах. О прозаичных деталях войны, которые здравый рассудок вытесняет в самые темные подвалы памяти. Как пахнет обугленная кожа? Жженые волосы? Как пахнет разложение? Каково на вкус человеческое мясо? Это не вопросы, а клейма, выжженные на душах тех, кто прошел сквозь кошмар. Но настоящий кошмар, как это часто бывает, начинался уже после, в тишине мирной жизни. Люди, знающие запах обугленной плоти, редко могут найти себе место в мирной жизни. Влад не нашел.
Ротмистр Владислав Князев обнаружил себя в помещении… Нет, это слово было слишком чистым, слишком стерильным. Он был в склепе, в подземной тюрьме, в бункере, где тусклый больной свет едва пробивался сквозь мрак, а массивная решетка отрезала его от остального мира. Факт того, что он каким-то немыслимым образом остался жив, отчаянно боролся за внимание с другим, не менее важным фактом: местом, где он пришел в себя.
Он спустил ноги со старой покрытой пылью койки. Он был разут. Точнее, не совсем. Когда-то на его ногах были сапоги из яловой кожи с качественной черной краской. Теперь их оплавившиеся ошметки стали единым целым с его ногой. Остальную часть кто-то заботливо снял. Он поспешно осмотрел себя. Лицо было обезображено, превратилось в багровую маску из ожогов. Волосы почти исчезли, лишь редкие опаленные пряди сиротливо свисали с головы. Мундир выгорел почти дотла, превратившись в жалкие клочья на теле, которое тоже могло похвастаться уродливыми цветами тяжелых ожогов.