Андрей замер, скосив взгляд в сторону, он не любил смотреть в глаза людям. Не то чтобы он боялся, он не хотел, чтобы они увидели что-то в его глазах. Что-то, что он не хотел показывать посторонним. Он покажет это только Светлане, когда они останутся наедине.
- Я пришел. В каком отделении покойник? - спросил Андрей больше у пола, чем у врача.
- В семнадцатом, - врач откусил кусок от крупного гамбургера, с которого стекало масло ему на галстук, оставляя жирные пятна, в темноте напоминающие кровь. - Я уже припахал Леху, но ты зайди, скажи, что забираешь жмура. У них там вроде какая-то вечеринка. Пользуются тем, что Семен Алексеевич уехал, черти.
- Так сообщи ему.
Он хотел закончить этот разговор.
- Я тебе стукач, что ли?
Кусочки лука и помидора упали на пол приемного отделения.
- Нет… Конечно ты не… Я пойду.
Андрей двинулся мимо приемного отделения, скосив взгляд на то, как врач наклоняется, чтобы поднять выпавший лук и дольки помидоров. Несколько дней назад Андрей видел, как этот пол мыли с хлоркой, потому что покойник, которого достали из реки, буквально разваливался на части при транспортировке.
Какой обыденной может быть смерть.
<<Олаф фон Бисмарк>>
“1619 год. Священная Римская империя, Франкфурт.”
Магистр Ордена осматривал зал. Его взгляд, тяжелый, как могильная плита, скользил по теням, что сгущались в углах древней крипты. В этом каменном чреве под Франкфуртом собралось не меньше двух дюжин фигур, вылепленных из мрака. Каждый из них притащил за собой шлейф из пыли дальних дорог, лишь немногие дышали местным воздухом с рождения.
Древний собор милостиво укрыл их, как земля укрывает мертвецов. Здесь, в холодной тишине, собрался весь потускневший цвет европейской аристократии: надменные отпрыски Франции, бледные лорды из туманной Британии, гордецы из Испании и Священной Римской Империи, бояре с диких земель Руси, вельможи Италии, Чехии, Швейцарии. Их имена, выжженные на пергаментах власти, были ядом на устах простолюдинов на их далеких родинах.
- Я рад, что вы откликнулись на мой зов, братья и сестры.
Голос магистра, сухой, как шелест старых костей, резанул по тишине. Он говорил на немецком - языке, который для этих людей, впитавших его с молоком кормилиц, был почти роднее собственного.
- Путь был долог, я знаю.
Зал молчал, храня тишину лучше, чем тысячи скелетов, замурованных в этих стенах. Искры, срывавшиеся с редких факелов, умирали на ледяном камне пола, так и не успев дать тепла. Миллионы мертвых, запечатанных в подземельях собора, внимали его словам наравне с живыми.