Изотов ленивым движением руки отправил обоих прочь, на протёртую столешницу положил свою фуражку с бирюзовой тульей, одёрнул треугольные обшлага кавалерийского кителя. Тоненько прозвенели накаблучные винтовые шпоры, столкнувшись друг с другом.

Представляю прекрасно, как эта картина со стороны выглядит. Юнкер, почти мальчишка, и целый полковник, государев порученец, жандарм. То-то Тринклер сидит тихо, спинку выпрямил, словно кол проглотил, глаза выпучил, опасается не то что слово лишнее произнести, а вздохнуть лишний раз боится. А ведь только что хорохорился, доказывал мне свою значимость и объяснял всю полезность своего непризнанного изобретения. Хорошо ещё, на судьбу не жаловался, и на Самсонова, мол, этот «нехороший человек» молодого инженера загнобил.

А я ещё и газетку с моим портретом на первой странице якобы ненароком на стол положил. Как я и рассчитывал, Тринклер тут же обратил на газету своё внимание. Сначала бросил беглый рассеянный взгляд, потом сообразил, что именно он увидел и вгляделся более пристально. Подхватывать со стола не стал, но всё-таки не удержался, уточнил:

— Скажите, ведь это о вас тут пишут?

— Где? — сделал удивлённое выражение лица. — Ах, это. Да, обо мне.

Такой вот я весь из себя скромный молодой человек.

— Понимаете, государь лично заинтересован в том, чтобы мы, — я специально выделил это «мы», вроде бы как Тринклер уже согласился сотрудничать. — Как можно быстрее начали строить свои самолёты. Распорядился выделить производственные мощности. Я бы даже сказал, что получил неограниченное финансирование на свои проекты, но боюсь сглазить.

Чем ещё можно заинтересовать? Окладом, конечно. Ну я и заинтересовал…

— Как-то всё это слишком сказочно звучит, чтобы быть правдой, — всё ещё хмурится сомневающийся Тринклер. — Зачем Его Императорскому величеству столько аэропланов?

А времени до отправления поезда совсем не осталось! И Густав Васильевич молчит, согласия не даёт, всё раздумывает. Дежурный по вокзалу уже в колокол отправление бьёт! Да решайся же ты уже! А сам отвечаю спокойно, словно никуда не тороплюсь. Ещё и чаёк маленькими глоточками пью.

— Самолётов, — поправил Густава Васильевича. — Привыкайте к новому, к русскому, названию сразу. А зачем ему столько, вы узнаете, когда к работе приступите.

Окончательно сломал сопротивление и разрушил последние сомнения, когда клятвенно пообещал помочь с продвижением его собственного мотора, но с одним непреложным условием — я помогаю довести двигатель до ума. И я уже знаю, куда мы новый движок будем ставить.