И документы приходилось подписывать не один раз. Немного непривычно только использовать для этого некоторое подобие перьевой ручки и кровь вместо чернил. И даже боль на плече от появившегося тату-знака рода была ожидаема.
Непонятной оказалась реакция Хаади.
Коктейль из обуявших его эмоций было невозможно расшифровать.
Я пыталась достучаться до его сознания всю дорогу до накрытого с огромной столовой стола. Перед обрядом есть было нельзя. А сейчас мы планировали отпраздновать принятие меня в род.
Вот только праздник стал больше похож на траур.
Хаади молчал. И когда входил (вползал?) в дом. И когда дошли до стола. И когда отодвигал для меня тяжелый стул. И когда расположился на отведенном для него месте главы рода. И ели тоже в полном молчании. Я могла бы подумать, что на какое-то время главе положено не начинать никаких разговоров, если бы не его потерянный вид. Не спасало даже праздничное одеяние для особых случаев, которое состояло скорее из украшений, чем из одежды, и перед походом в Храм поразило меня изяществом и богатством. Сейчас оно смотрелось дополнительным грузом, придавливающим плечи сидящего за столом могучего великана (если так можно сказать о существе, у которого ниже спины огромный змеиный хвост). Даже сейчас я чувствовала себя рядом с ним маленьким ребенком, маленьким и по размеру, и по ситуации. Словно отец наказывал молчанием не в меру расшалившегося дитя. Точно. Это его молчание воспринималось мной именно так. И я искала, в чем могла и успела провиниться за те несколько минут, что прошло с окончания ритуала. Потому что по его ходу претензий у Хаади ко мне не было. Это я видела по одобрительным кивкам на каждую мою ритуальную фразу, на каждое выполненное движение.
Да и ела за столом только я. Неожиданно разыгравшийся аппетит загнал обратно, поднявшее было голову, чувство виноватости. Когда же пришло первое ощущение сытости, я поняла. Хаади сначала делал вид, что ест. Потом угрюмо колупался в тарелке, словно сам не понимая, зачем он здесь и что тут можно выбрать из съедобного. Потом в пару глотков осушил бокал вина, вытащенного из погреба специально к празднику. Как-то обреченно вздохнул и отодвинул от себя приборы. С силой потер обоими ладонями лицо, поставив локти на стол. Из-под ладоней раздался какой-то судорожный вздох.
Когда он убрал руки, его лицо стало еще бледнее.
— Такого точно не могло произойти. Я не мог ошибиться в выборе ритуала. Великая не отвечала на мои молитвы с того самого дня, как прокляла бессмертием. Я вообще не надеялся на ее отклик и сегодня.