— Госпожа, Лусандл просто выиграл в карты. Всё происходящее никак не связано с ним, и Ваша любовь к вину тоже.

Юй приподняла бровь и сделала ОЧЕНЬ важное лицо:

— Ох, маленькая моя Сянь, все события в мире связаны, — она спустила трусы и швырнула их ножкой на кровать, — просто не всем хватает осознанности это разглядеть. Тащи всё! Живо!

— СЛУШАЮСЬ! — Ню вылетела из двери вся смущённая, нечасто ей удаётся увидеть госпожу голой… зрелище, достойное Китая! Нефритовая Богиня во плоти! И наливная белоснежная грудь с малиновыми сосками и длинные ноги с фигуристыми бёдрами, а какой нетронутый цветок, аккуратно остриженный фасад, так и ждёт, когда же объявится достойный хозяин и будет там править, как во дворце.

Сама Юй на миг замерла перед зеркалом. Взглянула на своё лицо. И там было на что посмотреть. Изящные скулы, острый носик, тонкий точённый подбородок. Чтобы увидеть такое лицо в Китае стояли бы в очереди годами, в этом она не соврала вчера.

Но мальчишка отказался.

— Дурак, — хмыкнула Юй. — Даже не понял, что упустил.

И умчалась мыться, поскольку надо спешить на площадь!

* * *

Казнь на Дуаньу была обычной частью праздника, как гоночные лодки, закуски цзунцзы и полынь на дверях. Никто уже и не помнил, когда именно так повелось, просто принимали, как должное. В день, когда гонят с рек злых духов, Китай заодно очищал себя и от духов земных — воров, изменников, убийц, казнокрадов и прочей скверны, накопившейся за год. Считалось, что казнь в праздник благая, ибо уходящая на тот свет нечисть уносит с собой и хворь, и неурожай, и порчу, оттого огромная нечеловечески площадь Небесного Спокойствия, вмещающая сотни тысяч, в этот день никогда не пустовала. Народ валил на неё более чем охотно, очиститься, ну и просто поглазеть как прикончат очередного соплеменника.

Сегодняшний Дуаньу превзошёл ожидания властей, так как площадь была битком с утра. Все хотели занять лучшие места.

В центре площади воздвигли высоченный помост. Что именно ждёт приговорённых — петля, плаха или что похуже, пока было не разглядеть: помост завесили алыми полотнами, и до срока увидеть не дозволялось. Что лишь подогревало толпу. Можно сказать, в этом и состояла вся соль праздничной казни, её, если угодно, перчинка, ведь даже имена приговорённых держали в тайне до последнего. Ни глашатаи, ни указы, ни базарные слухи не называли их заранее. Таков был обычай, и обычай мудрый. Назови имена загодя — и половина города не придёт: ну казнят и казнят какого-то конокрада, эка невидаль. А вот когда не знаешь, кого выведут, тут уж приходи и смотри сам, гадай, спорь, бейся об заклад. Казнь оставалась единственным представлением в Поднебесной, где публика до самого конца не знала действующих лиц. И публика это обожала.