И, сдаётся мне, Бездна прекрасно знает об этом. Поэтому, чем ближе мы будем подходить к Бросским горам, тем серьёзнее будут враги. Я помнил, как богиня Морката жаловалась мне, что паладины, Храмовники Яриуса, заполонили весь север — хитрая Бездна просто использовала их, как цепных псов, чтобы они сторожили все подступы к Храму Хморока.
И всё же у меня не было другого выбора…
— Господин Малуш, а что с повозкой будем делать? — спросил Лука, прервав мои размышления.
Да, что-то я совсем забыл о фургоне лиственников.
— Кстати, а где та кляча, которая тащила его? — вдруг спросил я, поняв, что медоежа будет довольно затруднительно запрячь.
— Так крестьяне забрали всех лошадей, им ещё и не хватило, — весело сказал Лука, а потом, смекнув, в чём дело, виновато добавил, — А я им помог…
Глава 16
Наше путешествие продолжалось. Дорога была немного заросшей, а значит, по ней не так уж и много ездили, но на всякий случай я заставил Кутеня разведывать путь.
Рядом топал Бам-бам, на котором покачивался дремлющий Лука, впереди шагали Креона с Виолом, а позади поскрипывала повозка, которую я тянул за целую оглоблю.
И зачем я её с собой взял? Ведь одно то чувство, что расписной фургон нельзя бросать, не оправдание. Даже больше — это уже явно магическое воздействие.
Но я не мог найти ни одного артефакта, ни магического плетения, не чувствовал вообще никакой магии… На телеге не было чар, лишь странное громадное семечко внутри, трогать которое ни у кого не возникло желания.
Даже Виол, поглазев на покоящееся в гнезде сокровище, лишь молча закрыл дверцу. «Видит Маюн, некоторые песни нельзя петь в этом мире», — задумчиво пробурчал он.
Цербер, обычно обожающий любую тень, к фургону лишь принюхался и чихнул. Внутрь он не полез.
Теперь я катил её и думал, что, наверное, это странное чувство и есть то самое, о чём говорил мне Отец-Небо. «Слушай своё сердце».
* * *
И всё же Троецария была красивой страной. Двигаясь на север вдоль гор с одной стороны и лугов с другой, я то и дело поднимал глаза на бескрайнее небо и не уставал восхищаться летней природой.
Бард, оставшийся после приключения в погосте без лютни, напевал какую-то мелодичную песню, при чём делал это на незнакомом мне языке.
— Это межемирский, — заметил он мой взгляд, — Песня о богине, полюбившей человека и ради него отказавшейся от бессмертия.
— Моркатова стужь! А она не могла сделать этого человека богом?
— Хладочара, это же другая страна. У них другие легенды, да и песня не об этом…
— Постой-ка, — вырвалось у меня, — А что, в Троецарии есть легенда, как человек стал богом?