Ус тут же занялся привычным делом. Он примостился на капоте уцелевшего «Урала», разложив на коленях потрёпанный ноутбук и скрипучую рацию, скрестив пальцы в надежде поймать хоть какой-то устойчивый сигнал среди бесконечных помех. Начальник СБ рода морщился, вглядываясь в мелькающий экран, и бормотал себе под нос что-то о частотах, шифрах и матушке-России, которая даже в апокалипсисе не может наладить нормальную связь.

Антенна рации, примотанная к обломку арматуры изолентой, раскачивалась на ветру, как указка нервного учителя. Ус крутил настройки, шипел на помехи, стучал по корпусу ладонью — проверенный поколениями русских связистов метод, известный как «метод отцовского удара». И, чудо из чудес, он сработал.

— Новгород на связи, — хрипел динамик, выплёвывая слова вперемешку с белым шумом. — Громов, ты жив? Приём.

— Жив, Игнатий, — прохрипел я в ответ, морщась от боли в рёбрах. Каждое слово отдавалось в грудной клетке тупым нытьём, будто там поселился енот и периодически кусал меня за лёгкие. — Передай Крогу, пусть готовит медблок. И ещё… пусть найдёт мне нормальный матрас. Спать на бетонных блоках — это пытка, запрещённая Женевской конвенцией.

— Вас понял, — из рации донёсся сдавленный смешок. — Крог передаёт привет и говорит, что матрасы есть, но только с наполнителем из моб-пуха. Выбирай: чесаться или спать на камнях.

— Пусть лучше чесотку лечу, чем позвоночник сращиваю, — буркнул я и отключил связь.

Рация захрипела, выплюнула последнее «на связи» и замолчала. Леонид Аркадьевич закрыл ноутбук, убрал его в потёртый кожаный чехол и посмотрел на меня. Его лицо, изрезанное морщинами, как карта забытого материка, несло выражение, которое я уже научился читать за недели совместных мытарств. Это было «я знаю что-то, чего не знаешь ты, и мне это очень не нравится».

— Господин, — сказал он тихо, отложив рацию. — Я поймал странный эфир. На частоте, которую Управление использовало для передачи системных обновлений. Там сейчас… пустота. Но не мёртвая. Живая. Будто кто-то дышит в телефонную трубку, которую забыли повесить.

— Может, остаточный сигнал? — я пожал плечами, хотя мой внутренний барометр уже начал стучать в затылок.

— Остаточный сигнал не пульсирует, — покачал головой Ус. — И не учащается. А этот — учащается. Как сердцебиение. И оно ускоряется.

Через двадцать минут тишины Леонид Аркадьевич принёс напиток.

— Кофе, господин, — произнёс он с таким лицом, будто предлагал мне ключи от рая. — Тёплый. Крепкий. С горьковатым привкусом, собранный по крупицам из последних запасов.