— Очень информативно. И как его убить?

«Его нельзя убить, Саня. Его можно только… пережить. Если повезёт. Что вряд ли».

В этот миг перед нами появился он. Ревизор высшего порядка — Эпсилон.

Он не спустился из разлома, не возник из портала, не вылез из-за угла с криком «сюрприз». Он просто начал быть. Это был сгусток света, сплетённый из острых, сияющих белых линий. Они складывались в странные, неестественно правильные геометрические контуры, от которых ломило глаза. Фигура висела в воздухе в метре от земли, не касаясь её, и от неё веяло абсолютным холодом — таким, что воздух вокруг фигуры застыл, превращаясь в крошечные снежинки, которые тут же осыпались серой пылью. У Эпсилона не было ни лица, ни тела в привычном понимании. Только математическая идеальность, лишённая всякой жизни.

Его контуры складывались и раскладывались, как оригами, собранное безумным математиком. То они образовывали октаэдр, то тетраэдр, то нечто, чему ни одно название на человеческом языке не подходило. Снежинки, падающие вокруг него, застывали в воздухе, образуя идеальную сферическую решётку, словно даже хаос подчинялся его геометрии. И от этой правильности хотелось выть. Потому что правильность без жизни — это самое страшное, что можно себе представить. Это мертвечина, возведённая в абсолют. Это математика без сердца, логика без сострадания, порядок без цели.

Самое страшное было в том, что Эпсилон не пытался говорить. Ему не нужны были лёгкие, голосовые связки и воздух. Он просто транслировал системные уведомления прямо в мозг. И эти сообщения врезались в сознание, как удары кувалды по стеклянной витрине. Каждое слово сопровождалось вспышкой белого света за глазами, и от этих вспышек начинала раскалываться голова, будто мозг пытались вытащить через затылок.

«Обнаружен критический сбой сектора. Удаление мусорных файлов. Форматирование начато».

Слова пульсировали за глазами, выжигая сетчатку. И они были адресованы не кому-то одному. Они шли всем одновременно. Я видел, как Игнатий схватился за голову, как Радж попятился, бормоча мантры, как Алина вцепилась в Мракобеса так, что когти моба впились в её куртку.

— Огонь! — заорал я, не придумав ничего умнее. Адреналин заставил мышцы двигаться быстрее, чем мысли. Искра Пустоты в груди полыхнула синим — отчаянно, яростно, как факел на ветру.

Началась битва. Команда бросилась в атаку, надеясь, что навыки, отточенные в сотнях схваток с мобами, кураторами и эльфийскими ублюдками, смогут пробить эту странную, светящуюся преграду.

Аранис среагировал первым. Эльфийский утырок, чья гордость была уязвлена больше, чем тело, вскинул руки. Температура вокруг него рухнула до абсолютного нуля. Воздух застонал, кристаллизуясь. Аранис сформировал ледяные пики — острые, сверкающие, способные пробить даже самую прочную броню тайных лабораторий Управления. Он метнул их в Эпсилона со всей ненавистью, на которую только способно бессмертное существо. В каждый пик была вложена сила, которая замораживала пространство на молекулярном уровне, разрывая связи между атомами. Аранис не просто бросал лёд — он бросал концепцию холода, воплощённую в кристаллическую форму.