Я не нашлась с ответом. Вернее, один ответ был. Что он сумасшедший. Абсолютно. Начиная с бомжовского внешнего вида и вопроса о Боге и заканчивая, собственно…

Двоюродный дед, нынче одетый в чистую рубашку и домашние брюки, тонко улыбнулся и добавил:

— И сейчас поверить нам было бы труднее. Намного. Ты бы считала нас ненормальными, а им верить нельзя, не так ли?

— Можно, — возразила я и почему-то посмотрела на Серафиму Ильиничну. И покраснела. М-да, Вася. Можно-то можно, да сложно… И смущённо уткнулась в чашку.

Мой собеседник добродушно рассмеялся:

— Ненормальный ненормальному рознь, Василёк. Мы, писцы и работающие с сущностями, — мы другие. А Сима… — и, посуровев, вздохнул: — Всё, что о ней говорят, — правда. Но её основа мало кому известна. Ты ешь-ешь. А я расскажу. Только прежде… Ты поняла, что не в книге дело? Что всё рядом?

Я невольно вздрогнула. Так и Валик сказал… И кивнула.

— Аушу я за тобой не зря отправил. И не зря она сказала, что рядом с Игнатом ты в опасности. Он сказал, что я старый трусливый маразматик? А Игнат — безрассудный, жадный и легкомысленный идиот, — и мрачно посмотрел на меня из-за кустистых бровей. — На него работает несколько писцов, Василёк. И всегда работало. И один из них мог посчитать тебя помехой. Как когда-то помехами стали и Дуся, и Серафима.

Я поперхнулась печенюшкой. Серафима Ильинична — писец?.. Да ладно! И снова покосилась на хозяйку квартиры. Та сосредоточенно раскладывала очередной пасьянс и что-то бормотала себе под нос.

— Это старая история. Очень старая и тёмная, — Владлен Матвеевич откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. — Отец мой воспитал многих писцов. Мы — потомственные, Василёк, знания передавались из поколения в поколение. И деды следили за непрерывностью строго. Каждый, даже из дальних кровных, даже из пришлых, каждый, кто попадал в тень дара, обязательно обучался — жизнь непредсказуема. Но потомственных семей немного. Больше тех, кто… сходил с ума, не понимая, чем владеет. И целые поколения пропадали. Отец мой находил начинающих и очень многое им давал.

Я молча грызла хворост и внимала.

— Мы учились наравне с писцами. Каждый из нас был потенциальным носителем, но дар достался Дусе. Сейчас я понимаю отцовский выбор — она была самой рассудительной и умной. А тогда, когда его не стало… Как вы, молодежь, выражаетесь, психанули мы. Разругались с Дусей в обиде на отца. Игнат особенно бесился — верил, что дар у него в кармане. Он за Дусей старший, — пояснил мимоходом. — За ним — я, а за мной — Кеша.

Кивнув, я налила себе ещё чаю. Серафима Ильинична намудрила с раскладом и невнятно ругалась — то ли с картами, то ли с самой собой.