— Что именно?

— Есть произведение искусства.

— Через десять минут оно растает.

— Тем более. Дай ему достойно умереть.

Теа подняла шоколадного эльфа за ноги.

— За свободу угнетённых народов.

И откусила ему голову.

Селеста зажмурилась.

— Варвар.

— Практичная женщина.

— У него остались ноги.

— Тебе?

— Я не ем мужчин с утра.

Теа посмотрела на часы.

— Одиннадцать двадцать семь.

— Всё равно рано.

— У тебя после развода появились странные принципы.

Улыбка Селесты едва заметно дрогнула.

Всего на мгновение.

Но Теа заметила.

Она всегда замечала.

И поэтому не продолжила.

Шутить о разводе было легко, пока шутка касалась адвокатов, носков под кроватью, разделённой пополам кофеварки и фантастического мужского умения не замечать переполненную корзину для белья.

Гораздо труднее становилось, когда за смешным внезапно проступало настоящее.

Одиннадцать лет — не плохой фильм, который можно выключить на середине.

Одиннадцать лет пахли утренним кофе.

Мужским шампунем на полотенце.

Нагретой постелью.

Пиццей по пятницам.

Они звучали ключом в замке вечером и привычным:

«Я дома».

Даже если в последние годы эти слова уже почти ничего не означали.

Даже если любовь сначала истончилась, потом превратилась в раздражение, усталость и наконец в аккуратную юридическую папку.

Тело всё равно помнило дольше головы.

Теа знала это по себе.

Её собственный развод случился два года назад, и иногда она всё ещё машинально покупала кофе той марки, которую предпочитал бывший муж.

А потом стояла возле кассы, смотрела на пачку и злилась.

Не на него.

На память.

Поэтому сейчас она просто подвинула к Селесте чашку.

— Пей.

— Это моё.

— Тем более.

Селеста посмотрела на неё поверх тёмных очков.

— Какая трогательная забота.

— Я вообще нежная.

— Ты вчера угрожала утопить администратора.

— Он сказал, что скалодром для гостей закрыт.

— Это было разумно.

— Поэтому я ограничилась угрозами.

Селеста рассмеялась.

И остров снова стал прекрасным.

Утро в «Эдем Дженезис» было настолько роскошным, что почти раздражало.

Океан за террасой переливался десятками оттенков: возле берега прозрачный, зеленовато-бирюзовый, дальше густой сапфировый, а у горизонта почти фиолетовый. Солнечные блики рассыпались по воде миллионами острых серебряных осколков.

С моря тянуло солью.

С леса — влажной землёй, разогретой корой, сладковатой тяжестью незнакомых цветов и терпкой смолой.

Где-то неподалёку цвёл куст с длинными белыми чашечками, и его запах напоминал одновременно жасмин, лимонную цедру и мёд.

В воздухе гудели насекомые.

Но даже они здесь нарушали привычные правила.

Над клумбой неторопливо проплывала стрекоза длиной почти с предплечье. Её четыре прозрачных крыла при каждом повороте вспыхивали медью, зеленью и электрическим синим.