Ратибор поднялся на крыльцо и дернул дверь. Открыто. Не стерегутся полюбовники. Конечно если в берестяной цидульке правда прописана. Он до последнего верить не хотел в измену. Когда несся по улицам града все всматривался в прохожих, шарахающихся в стороны. Вдруг ладу свою приметит. Прошел из сеней в комнату.

— Здрава будь, Смеянушка, — угрюмо произнес он.

Нагая девица на постели устланной медвежьей шкурой сжалась в комок, потянув к подбородку одеяло из волчьих шкур. Вторуша подхватился, и бросился к мечу прислоненному к стене. Да только кто же ему даст шанс. Сердце стонет от обиды и горечи, в голове бурлит котел ярости, а тело само все делает так, как должно.

Короткий шорох клинка покидающего ножны и сталь сходу отсекла кисть Вторуши, ужи почти ухватившую рукоять меча. Шаг вперед и кулак прилетел в душу. Жена сжалась в комок не жива ни мертва, не в состоянии вымолвить ни звука. Ратибор подбил ногу полюбовнику и когда тот рухнул на колени, не отводя взгляда от глаз Смеяны вскрыл ему глотку. После этого толкнул коленом агонизирующее тело на деревянный пол.

Подошел к неверной, и схватив за волосы выволок на средину комнаты. Говорить не хотелось. Вообще. А тут еще и ком в горле, да такой, что боль невыносимая, и дышать нечем. Зажмурился так, что из уголков глаз слезы пошли, невольно всхлипнул, и полоснул клинком по белоснежной тонкой шее, враз прорезав ее до самого позвоночника…

— Как он смел! — Ростислав пардусом обернулся в сторону вошедшего в горницу, вперив в Федора гневный взгляд.

— Его правда, князь, — заступая дверь, так, чтобы тот не смог покинуть помещение, твердо произнес дружинник.

— Отойди в сторону, — прошипел князь

— Не отойду. Хоть казни.

Нож покинул ножны и замер у горла дерзнувшего противиться княжеской воле. Федор нервно сглотнул, невольно скосив взгляд вниз, хотя и не мог видеть лезвие. Потом твердо посмотрел в глаза Ростислава.

— Вторуша сам виноват. И коли ты в гневе примешь решение казнить, то и до беды недолго. Не все бояре примут это, да и дружина разделится. Добром это не кончится. По правде, Ратибору полагается вира в казну. За убиенного прелюбодея Вторушу сорок гривен, за неверную жену двадцать.

— То есть, он моего ближника казнит по своей воле, а я должен это принять, — брызжа слюной, гневно выплюнул молодой князь.

При этом он надвинулся на Федора, продолжая удерживать отточенную сталь у его горла. Парень почувствовал, что еще малость надавить, и кожа будет взрезана. Едва удалось сдержаться, чтобы не скрутить этого дурака. Не ссориться ему нужно с князем, а занять место покойного Вторуши.