от всей души. Неаккуратно, кричаще, с некрасивыми кляксами. – Оригинально, – сдавленно произношу. Складываю крутку и выбрасываю её назад. – Творческий подход. Через силу растягиваю губы в ломаной улыбке. В груди трещит. – Почаще носи. Чтоб люди знали, с кем имеют дело, – подтрунивает Лиза. – Предупрежден – значит, вооружён, – киваю я, понимая, что диалог выходит дерьмовее и дерьмовее. – Да-да. Оно самое. А лучше вообще стороной обходить, чтоб не пострадать. – Хорошо – невесело посмеиваюсь. Мне остаётся только согласиться, чтобы не разжигать костёр войны между нами. Лиза мастерски подкидывает полено за поленом, осталось только чиркнуть спичкой. Но я пришёл сюда не за этим. Стиснув пальцами руль, к своей досаде понимаю, что вся заготовленная речь куда-то пропала из головы. Что ж, тогда придется говорить, как пойдёт, от сердца, которое пребывает в полуобморочном состоянии. – Лиза – её имя волнительным хрипом проносится по салону. Сглотнув, набираю воздуха. – Если без шуток, то я действительно сильно виноват перед тобой. Голос то ли вибрирует, то ли дрожит. То ли я весь трепыхаюсь, как колос по ветру. Опускаю глаза и мотаю головой в знак раскаяния. Мне даже трудно смотреть ей в глаза: боюсь увидеть очередное презрение. Она молчит, давая мне слово. А меня жестко ломает. Сгибает пополам. Если бы стоял, наверняка упал бы на колени. Как же трудно воспроизводить слова. Важные. Особенные. Ценные. Чтобы тебя услышали и правильно поняли. Болтать хуйню гораздо проще. Врать не составляет труда. Хвастаться или же оскорблять – легче легкого! А вот признать вину и свои чувства – очень тяжело. Я буквально вымучиваю то самое, что должен был давно сказать. – Прости меня – выдыхаю искренне, чтобы эти два слова проникли ей прямо в сердце. Задавив страх, смотрю в глаза Лизе. – Я правда вёл себя как подонок Шумно набираю воздух и треплю волосы. Кожа зудит. Хочется чесаться от нервов. Или вообще содрать верхний слой. Наизнанку вывернуться. Лиза слушает и смотрит на меня, как застывшая статуя. Я ни черта не понимаю по её немому лицу. Она обескуражена признанием? Что будет, когда я скажу главное? Обнадёживает одно: она не уходит. Даёт шанс мне высказаться. Возможно, не всё потеряно. Грешник в моём лице сильно надеется на прощение. Оно бы стало своеобразным исцелением для поганой души. – Нет оправданий моим гадским поступкам, – продолжаю я, чувствуя дрожь во всём теле. – Наверное, если бы законно было отрубить мне голову за них, ты бы с удовольствием это сделала Смотрю на неё: на лице