Уголок рта Шер-Аги чуть дёрнулся.

— Вот как, — проговорил он.

Рашид рядом зашевелился. Видимо, хотел что-то шепнуть Юнусу, но не решился. Фархад, наоборот, замер совсем. Так, будто надеялся, что если не будет шевелиться, то о нём забудут.

Юнус не отвёл взгляд.

— Ты говорил про джихад, — продолжал он. — Про дорогу. Про шурави. А сам пошёл на мой кишлак, как шакал. За женщинами. За детьми. За теми, кто не может держать оружие.

Шер-Ага слушал его спокойно. Даже скучающе. Один из его людей, тот самый рыжебородый, что ещё в распадке плевал возле Фархада, коротко хохотнул.

— Слышал? — сказал он кому-то за спиной Юнуса. — Мальчишка учит Шера вере.

Вокруг тихо засмеялись, но не все. Двое или трое. Остальные молчали.

Шер-Ага шагнул ближе.

Юнус ощутил, как от него пахнуло потом, табаком и чем-то кислым, старым. Он поднял подбородок ещё выше. Сердце у него колотилось так сильно, что этим ударам было тесно в груди.

— Ты много говоришь, — сказал Шер-Ага. — Для того, кто уже мёртв.

Юнус сглотнул. Во рту пересохло. Язык прилип к нёбу. Но глаза он не опустил.

— Лучше много говорить, чем жить как ты, — выдавил он. — Ты не моджахед. Ты просто вор. Бандит. Торговец людьми.

На последнем слове голос его сорвался. Совсем чуть-чуть. И всё же сорвался. Юнус почувствовал это и разозлился на себя сильнее, чем на Шера. Потому что страх сидел внутри. Настоящий. Холодный. И от того, что он говорил смелые слова, страх не уходил. Не таял. Наоборот — становился отчётливее. Как боль, если тронуть рану.

Шер-Ага наклонил голову набок. Посмотрел на него так, будто перед ним была не живой человек, а какая-то вещь, вдруг заговорившая человеческим голосом.

— Мне плевать, кем ты меня считаешь, — сказал он. — Ты сорвал дело. Ты подал сигнал. Из-за тебя шурави уже, может быть, идут по нашему следу. Из-за тебя мои люди могут погибнуть сегодня. Вот что я вижу. А твой трёп о вере… — Он хмыкнул. — Оставь муллам.

Юнус почувствовал, как по спине стекает капля пота. Медленно, холодно. Несмотря на предутреннюю сырость, лицо у него горело.

— Остальные не при чём, — сказал он быстро. — Это я сделал. Я один.

Шер-Ага перевёл взгляд на Рашида и Фархада. Потом снова на Юнуса.

— Ты хочешь казаться мужчиной?

— Я хочу, чтобы ты убил только меня.

Фархад всхлипнул где-то справа. Совсем тихо. Будто захлебнулся воздухом.

— Если у тебя осталось хоть что-то человеческое, — продолжал Юнус, — если в тебе есть хоть немного совести, хоть немного страха перед Аллахом, ты отпустишь их. Они ничего не сделали.

Шер-Ага смотрел на него несколько секунд. Потом вдруг усмехнулся. Не зло даже. Устало.