Чеботарёв подошёл ближе, увидел его и замер. На лице у него ничего не дрогнуло, но я заметил, как его пальцы принялись нервно разминать ремень висевшего на плече автомата.
— Этот… с ночного наряда, — сказал он глухо. — Сивцов.
Второго опознал Горохов.
— Аргунов, — сказал он. — Второе.
Третий оказался Лосевым. Молодой совсем, чуть ли не самый молодой у них. Его я знал хуже, только в лицо. Но и этого хватило.
Пока бойцы осматривали сектор, я быстро прошёлся взглядом по посту. Всё было слишком аккуратно. Часовых сняли тихо. Остальных добили сразу. Кто это сделал, я уже примерно понимал. Не абы кто. И не с наскока.
— Фокса тут нет, — сказал Горохов, выпрямившись во весь рост и приподняв голову так, будто пытался поймать в воздухе какой-то слабый запах.
— Нет, — кивнул я.
— Тогда где ж он? — хрипловато спросил Горохов.
— Товарищ прапорщик, — вдруг прозвучал за спиной низковатый басок Пихты.
Я, да и не только я — все обернулись на звук его голоса.
Пихта, высокий, худой как палка, стоял у спуска в окопчик.
— Вам надо на это взглянуть, — негромко проговорил он, кивнув головой в сторону.
Глава 17
Я шагнул к окопчику первым.
Пихта уже стоял у самого спуска, чуть пригнувшись, и держал автомат так, будто ждал, что оттуда сейчас кто-нибудь выскочит. Обычно этот длинный, сухой, как жердь, парень держался с каким-то почти деревенским спокойствием, а тут даже он выглядел так, будто увидел под ногами гадюку.
— Ну? — спросил я тихо.
— Там тело, товарищ прапорщик, — кивнул вниз он.
Я спустился по вырезанным в земле ступеням, пригнулся и сразу увидел его.
Тело лежало в самом углу окопа, неловко завалившись на бок. Это был не наш. Душман. Молодой ещё, щуплый, с чёрной бородёнкой, которая, видать, только недавно пошла как следует.
На нём была старая камуфлированная куртка поверх длинной рубахи, на ногах — стоптанные кеды с грязными, почерневшими от пыли пятками. Лицо его было запрокинуто, глаза полуоткрыты. Они смотрели в ночное небо как-то тупо. Казались цветными стекляшками.
Но не это бросилось мне в глаза первым.
На горле у него чернела глубокая рана. Ещё одна — под ключицей. И третья, самая поганая, расцвела под ребром, где кровь уже успела схватиться тёмной, маслянистой коркой. Били его не втихую. Били с яростью. И в упор.
Сзади в окоп один за другим спустились Горохов и Чеботарёв. Хромов остался наверху, но тут же вытянул шею, чтобы увидеть, из-за чего мы тут столпились.
— С-сучий пёс… — выдохнул Горохов. Присел рядом с телом.
Я заметил, как у него сразу изменилось лицо. Ещё минуту назад он был на взводе, злой, дёрганый, а теперь как будто весь подобрался. Глаза у него сощурились, взгляд сделался цепким, рабочим. Даже дышать он стал иначе — тише, короче.