Штык и Пихта даже отпрянули, наблюдая всё это зрелище, но всё равно держались рядом — на всякий случай.

Зайцев подошёл ко мне вплотную, заглянул в лицо.

— Живой?

Я сплюнул кровь в пыль. Кивнул.

— Чего у вас?

Я посмотрел на Горохова. Тот не поднимал глаз. Казалось, просто стоял на четвереньках и рассматривал содержимое своего желудка. Потом всё-таки поднял взгляд на Зайцева. Лейтенант поморщился, рассматривая лицо Горохова.

— Мы потеряли языка, — мрачно сказал я, глядя на Горохова.

— Чего? — удивился лейтенант. — Как⁈

Зайцев обернулся к Горохову.

— Как? — повторил он.

Горохов молчал. Только отплёвывался кровью. Потом медленно, с трудом, поднялся. Никто его не поддержал.

— А сука… — зашипел замбой. Потом крикнул: — Что случилось⁈ Кто начал драку⁈ Зайцев принялся вертеть головой. Глядел то на меня, то на Горохова.

— Я… — повременив, бросил старший сержант.

— В чём причина⁈ Немедленно доложить!

Горохов молчал.

— Я спрашиваю, Горохов, — голос Зайцева стал жёстче, — какого хрена ты на командира полез⁈

— Он… — начал Горохов и запнулся. Сглотнул. — Он… неправ.

— В чём неправ? — Зайцев шагнул к нему.

Горохов поднял голову. Посмотрел на меня. В этом взгляде было столько всего — и злость, и обида, и что-то похожее на стыд.

— В плен их брать хотел, — сказал он глухо. — А они наших сожгли.

Зайцев нахмурился.

— Ты чего несёшь⁈

Потом он выдохнул. Шумно, нервно. Обернулся ко мне.

— Так, вы оба, за мной, к машине. Там аптечка есть. А потом… — он кивнул на Горохова. — В общем… я сам разберусь.

Солнце выползало из-за гор медленно, как-то нехотя. Столь же медленно зажигался и алый рассвет. Над нами же по небу все еще разливалась серая тьма, и в этом свете всё вокруг казалось чужим, ненастоящим — догорающий БТР, тела на дороге, съёжившиеся фигуры на обочине у колёс бронемашины.

Я сидел на броне нашего БТР, свесив ноги, и смотрел, как рядом с бронемашиной, у дувала, бойцы второго складывают тела в аккуратный рядок. Кто-то из них тащил плащ-палатки, чтобы накрыть мертвых. Кто-то просто стоял и смотрел. Разговаривали вполголоса, будто боялись разбудить погибших.

Зайцев появился неожиданно. Подошёл, встал рядом, опёрся рукой о броню. Лицо у него было серое, осунувшееся, под глазами залегли тени.

— Как ты? — спросил он негромко.

— Нормально, — ответил я.

— Губу разбил.

— Бывает.

Он помолчал, глядя туда, где у дороги застыла фигура Горохова. Тот сидел на камне, безоружный, понурый. Рядом с ним стояли Пихта и Штык — не то охраняли, не то просто не знали, куда себя деть.

— Придётся разбираться, Саня, — сказал Зайцев устало. — По-нормальному, по-уставному. Ты как, потянешь?