Я присел на корточки и вытащил эту штуку, мой желудок скрутило, когда я понял, что это было.

Лифчик Вайноны. Она выбежала так быстро, что оставила лифчик здесь.

Черт.

Она, вероятно, подумала, что я извращенец, который цеплялся за это, вместо того чтобы вернуть ей. Или было бы еще более странно отправить это ей обратно? Мне следовало избавиться от этого сразу. Хотя, наверное, я был извращенцем, потому что не мог от этого избавиться. Я ничего не мог сделать, кроме как держать его в руке, каждая логическая мысль, которую мой мозг вбрасывал в меня, превращалась в кашу.

Целую неделю я воспринимал слова Конрада всерьез. Я заставлял себя не думать о Вайноне. Он был прав. Это было вредно для здоровья, и последнее, что я хотел сделать, это причинить ей боль своей одержимостью. Мне нужно было двигаться дальше, закончить книгу и вернуться к реальной жизни.

Но даже до звонка Конрада я был подвержен этой одержимости, по крайней мере, в одном отношении: я держал руки подальше от себя, когда думал о ней. Я был аскетичен, как гребаный монах, потому что не хотел бытьтаким guy . Я не хотел, чтобы наше общение сводилось только к тому, как она выглядела, или к тому, что она чувствовала в моих объятиях. Но здесь, сжимая кружевной лоскуток ткани, который Вайнона использовала, чтобы поддерживать свои идеальные сиськи, похожие на бокалы для вина? Я все еще был мужчиной. И теперь я знал, что она все еще была самой сексуальной женщиной, которую я когда-либо знал. На гребаную морскую милю.

Я застонала, перекатываясь так, что моя спина оказалась прижатой к стеклу. И, черт возьми,черт , я не смог удержаться от того, чтобы поднести это к своему лицу. От лифчика слабо пахло хлоркой. Но он также пах и ею. От этого каждый волосок на моем теле встал дыбом, по коже побежали мурашки, пока ощущение не превратилось в грубую, яростную потребность. Я расстегнул молнию на брюках, высвобождая свой пульсирующий член.

С платьем в руках я опустилась в кресло и позволила себе погладить себя. Потом еще. Мягкое царапанье кружева о мою чувствительную плоть было пыткой. Свободные тканевые чашечки были еще хуже. Все, что я мог видеть, были эти объемные сиськи. Я хотел, чтобы они были у меня на лице; в пределах досягаемости моего языка и жадных рук. Я бы зарылся в них, насаживая ее на свой член. Я бы тоже сделал это прямо здесь, в темноте этой комнаты, с видом на то место, где все изменилось.

Я переложила лифчик в другую руку, какая-то последняя логическая частичка моего мозга не хотела его пачкать. Вместо этого я поднес его к своему лицу, как извращенец, которым я и был, пока размахивал кулаком долгими, томными движениями, работая сам, пока мои яйца не напряглись.