Он остановился у окна, посмотрел на море и продолжил:

— Через месяц другой ситуация начала бы изменяться. Через полгода, максимум год — мы бы вернулись к прежнему положению дел. Надо было действовать немедленно. И мы действовали.

— И правильно сделали, — поддержал его Чернов. — Другого шанса не будет. Никогда.

Но есть один нюанс. И он называется самодеятельность и, возможно, не нужная и чрезмерная инициатива. Проще говоря, они вышли за пределы обозначенных им полномочий и взяли на себя смелость заключать, по сути дела, межгосударственное соглашение, что являлось прерогативой одного единственного человека в Российской империи — императора Николая Павловича.

— Дмитрий Васильевич, — сказал как-то Чернов, и лицо его было мрачным, — мы можем оказаться в Сибири. Вы понимаете это?

— Понимаю, — спокойно ответил Куприн. — Но если Государь одобрит наши действия, мы дадим России то, чего она не имела со времён Петра Великого — реальное влияние на Востоке и союз с Англией. А если не одобрит…

— Если не одобрит, то хотя бы мы попытались, — закончил Чернов. — И совесть наша будет чиста.

Они пожали друг другу руки, и я видел, что оба они готовы принять любое решение Государя.

* * *

Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, находясь в своём временном рабочем кабинете, срочно оборудованном ему в штабе Черноморского флота, в который раз читал и перечитывал донесение, доставленное ему из Александрии Египетской английским пароходом.

Кабинет был просторным, но аскетично обставленным — так, как любил император. Большой письменный стол из дуба, несколько стульев, карта мира на стене, портрет покойного императора Александра Павловича. Из окна открывался вид на Севастопольскую бухту, где стояли корабли Черноморского флота. Зима была суровой в этом году, даже здесь, на юге. Море начинало покрываться льдом у берегов, что случалось редко.

Ему надо как можно скорее послать туда своё повеление, но он всё никак не может определиться со своим мнением и отношением к прочитанному.

Император встал из-за стола, прошёлся по кабинету, снова вернулся к столу, снова взял в руки донесение. Листы шелестели в его руках. Почерк генерала Куприна был чёткий, разборчивый — почерк человека, привыкшего к точности во всём.

Первоначальное чувство гнева и ярости, захлестнувшее его при первом прочтении, ушло. И императору было даже неприятно вспоминать свою первую реакцию, когда он, дочитав донесение, с силой ударил кулаком по столу и воскликнул:

— Да как они посмели⁈ Что возомнили о себе⁈

Дежурный адъютант, стоявший за дверью, вздрогнул от этого крика. Все знали, что Государь был суров, но такие вспышки гнева случались редко. Значит, что-то очень серьёзное.