Для всех оказалась полнейшей неожиданностью просто огромное количество православных женщин, которые сплошным потоком пошли к нам, спасаясь от страшной участи наложниц и рабынь в Египте и сопредельных странах.

Первые женщины появились уже через неделю после взятия Александрии. Я помню тот день очень отчётливо, когда стоя на стене цитадели вдруг в подзорную трубу увидел, как по дороге движется странная процессия.

Женщины шли группами и поодиночке. Многие были в лохмотьях, многие босиком. Некоторые несли на руках младенцев, другие вели за руку детей постарше. Они шли медленно, с трудом, явно измученные дорогой. Но шли упорно, не останавливаясь.

— Господи, — прошептал стоявший рядом со мной офицер, — да их же сотни!

И это были только первые. С каждым днём их становилось всё больше и больше.

Они шли по одиночке, но чаще всего со своими детьми, родившимися в неволе. Редко кто из хозяев признавал этих детей своими, и их участь была печальной, участь человека, никогда, даже в момент своего рождения, не знавшего, что такое свобода. Участь человека, который всегда обречён быть вещью.

Я говорил с некоторыми из этих женщин. Одна из них, молодая гречанка по имени Мария, рассказала мне свою историю. Ей было лет двадцать пять, но выглядела она значительно старше. На руках она держала девочку лет трёх, а за юбку её держался мальчик лет пяти.

— Меня захватили пираты, когда я ехала к родственникам на Крит, — рассказывала она тихим, монотонным голосом, глядя в землю. — Это было восемь лет назад. Продали в Александрию, в дом богатого египтянина… Он… он делал со мной что хотел. Дети его. Но он их не признаёт. Говорит, они рабы, как и я. Когда вы начали обстрелы, нам приказали уйти и спрятаться. Но когда ваш офицер застрелил его родственника, наш хозяин испугался и убежал.

— Теперь вы свободны, — сказал я ей. — Вы и ваши дети.

Она подняла на меня глаза, большие, тёмные, полные слёз:

— Свободны? Я уже забыла, что это значит. Я даже не знаю, как жить свободной.

Другая женщина, русская, из какого-то села под Астраханью, рассказала, как её вместе с десятком других девушек захватили хивинцы и продали в Египет.

— Нас было двенадцать, — говорила она, и губы её дрожали. — Все молодые, все красивые. Эти специально искали таких. Десять продали в гаремы. Две умерли в дороге от болезни. Я одна осталась… я одна дожила до этого дня…

Некоторые, но их было очень и очень мало, приходили со своими мужьями, такими же рабами, как и они. Подобного никто не ожидал, и все были этим сильно озадачены.

Один такой случай особенно запомнился мне. Пришла относительно молодая пара, он лет тридцати, крепкий, загорелый, она чуть моложе, с младенцем на руках. Оба были армяне.