— Что⁈ — вырвалось у меня. — Как? Зачем?.. И ты согласился⁈ — Последний вопрос прозвучал скорее как констатация. Я уже почти знала ответ.

Он понимающе кивнул.

— Нет. Я отказался. Мне претило такое условие.

— Но… в итоге ты согласился. Мы же женаты.

— Да. Согласился. Через полгода. Когда узнал, что твой отец умирает, и он… изменил условия сделки.

— И какие эти условия? — мой голос был чужим, плоским.

— Он передал мне компанию, но не всю. Только половину. Вторая часть — твоя, но управляю ей я. Ещё… он настаивал на браке. Обязательно. Я уступил. Но с условием, что если мы не найдём общий язык в семейной жизни, через три года разведёмся.

— И всё?

— Да.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Я переваривала. Брак по расчёту. Не по любви. По завещанию умирающего отца. Мой отец… который хотел таким странным, жестоким способом пристроить свою дочь, обеспечив её и делом, и, как он думал, надёжным мужем.

— И что же… пошло не так? — спросила я, уже почти боясь ответа.

— Я не знаю, — его голос прозвучал искренне растерянно, почти больно. — Прежде чем пожениться, мы пару месяцев встречались. Я настоял на этом. И всё было… хорошо. И первые месяцы после заключения брака тоже. Всё было хорошо. А потом… тебя как подменили. Как раз после смерти отца. Ты стала отстраняться. Вести себя холодно, замкнуто. Почему? Из-за чего? Ты так и не объяснила.

— Да, странно… — прошептала я. Но внутри всё кричало: смерть отца! Шок, горе, а потом осознание, что твой брак — часть его последней воли, сделка! Как после этого не замкнуться? Как не возненавидеть и себя, и этого мужчину, который стал частью этого циничного плана?

— Я пытался с тобой поговорить, — продолжил он, и в его голосе впервые зазвучала давняя, приглушенная боль. — Но ты либо молчала, либо начинала кричать, какой я плохой. Я давал тебе время прийти в себя, не трогал. Но лучше не становилось. Только хуже. В итоге мы стали жить как чужие люди.

— Что же случилось? — спросила я снова, уже не ожидая ответа. Ответ был во мне самой. Вернее, в той Алине, которая не смогла простить отцу его манипуляцию, а себе — свое молчаливое согласие. Которая, видимо, винила во всём и Артёма, принявшего эти условия.

— Хотел бы и я знать это, — сказал он с горькой усмешкой.

— А дальше что?

— Дальше ты упала и ударилась головой. И всё изменилось. Ты изменилась. И мне это… мне это очень нравится. Я не хочу, чтобы ты вспоминала себя прежнюю.

В его словах была такая голая, незащищенная уязвимость, что у меня сжалось сердце.

— Я тоже не хочу, — сказала я твёрдо. — Я себе прежняя не нравлюсь. А вот ты мне нравишься. Очень нравишься. И даже если вспомню… я уже в любом случае не буду прежней. Эта амнезия позволила мне посмотреть на жизнь под другим углом. И на тебя — тоже.