Беляков выудил из ящика стола шлем. В другой ситуации Костя мог бы подумать, что мужчина собирается на велосипедную прогулку… если бы не россыпь торчащих из шлема проводов.

— Не знаешь, кстати, куда делась твоя подруга? Екатерина Сапрыкина? — вдруг спросил Петр Иванович. — Да не мычи ты, как недоношенная, так сказать, корова, а просто кивни или помотай головой… Не знаешь, значит. Жаль, жаль, — расстроился ученый и попробовал надеть на Костю шлем: — Да не дергайся ты, в конце-то концов, мне же неудобно!.. О, отлично сел, прям твой размерчик!

Пока Беляков продолжал настройку прибора, Костя пытался сообразить, что означает фраза «куда делась твоя подруга?» Разве можно «куда-то деться» из лаборатории, где военных андроидов и персонала столько, что не то что девчонка — микроб незамеченным не проскочит⁈

Петр Иванович, словно прочитав Костины мысли, резко оборвал их:

— А насчет Екатерины… Вот веришь, нет — пропала она, подруга-то твоя! Когда вас газом, так сказать, одурманили, то затем по комнатам всех разнесли и спать уложили. А утром ее и след простыл! Куда делась, неизвестно. Пытались по чип-айди отыскать, а фигушки — по ее номеру местоположение не обнаруживается, как будто и нет никакой Сапрыкиной в нашей базе данных! Вот как так, Костя? Не знаешь?.. Вот и я не знаю, как подобное вообще возможно, что за сбой такой в системе… Возможно, что сбой и рукотворный, ведь все на это указывает! Мы даже твоей Екатерине новое имя придумали, точнее, научный термин — «криптоним»! То есть человек, осознанно или нет, но скрывающий, так сказать, подлинное имя! Здорово звучит?.. Что «м-м-м»? Слово-то какое красивое — криптоним!

Беляков дернул рычажок, включая прибор на столе, и тот загудел. Сначала тихо, неуверенно, а потом, будто набирая силы, все громче и громче. За полминуты достигнув наивысшей точки звучания, гул пошел на спад и установился на одном, почти неразличимом, уровне.

Петр Иванович удовлетворенно потер руки:

— Приступим!

Яковлев почувствовал, как шлем начинает слегка вибрировать и, словно пылесос, еле заметно втягивать в себя воздух. В первые секунды это не приносило никакого дискомфорта… но затем появилась боль. Слабая, едва различимая, пульсирующая где-то в «подлобье» и неторопливо перетекающая в глаза и уши, с каждым мгновением она становилась все резче, все пронзительнее, все отчетливее. Все сильнее.

Костя застонал.

А Беляков, казалось, только этого и ждал!

— Сейчас, пока воспоминания стираются из твоей глупенькой головки, а черепная коробка наполняется, так сказать, болью и страданиями, — торжествующе проговорил он, — я хочу тебе кое-что рассказать. То, что ты никогда и нигде больше не услышишь — наш истинный план! — Глаза его забегали из стороны в сторону, пальцы судорожно заскребли по столу, но Беляков, ускоряя слова и обрубая фразы, даже и не подумал остановить свой монолог, вдруг превратившийся в истерические крики: — Хочу посмотреть! Посмотреть на лицо! На твое лицо! Когда ты поймешь! Осознаешь! Какая ты пешка! Маленькая пешка! Пешка-марионетка! Слушай! Слушай, говорю! Хватит мычать! Боль будет только нарастать! Терпи!