— С самим Дмитрием Михайловичем, первым!

Дед присвистнул.

— А ты думаешь, откуда я про клад узнал?

Я продолжал сверлить его глазами, опасаясь увидеть тень сомнения в себе. Но Пахом смотрел на меня тревожно:

— Так ты что ж, Мить, совсем ничего не помнишь?

— Отчего ж! Помню много что. О жизни Дмитрия Михайловича таких могу тебе рассказов порассказать — закачаешься. А вот о своей многое подзабыл. Хуже того. Опасаюсь, если про меня прознает кто из недругов — отберут последнее. Скажут ведь: умом скорбен стал.

— Эти мо-огут, — нахмурился дед, подтвердив мои худшие опасения. Похлопал ладонями по коленям. — Слушай, Митя. Ты про ту печаль никому не сказывай. Что подзабудешь, всё у меня спрашивай.

Экие дед с внучкой дружные!

— Лады.

— А я уж — никому, могила. Ты, Митя, в старике не сомневайся. Я ж тебя с самой колыбели нянчил! Кому и доверять, как не дядьке?

Вот всё по своим местам и встало. Дядька-воспитатель. Ближайшее доверенное лицо.

Пахом торжественно поднялся и тут вспомнил, что наш разговор спокойно слушает ещё одно лицо, куда менее надёжное. Грозно повернулся к внучке:

— Стешка! Ты по то, что слышала — ни-ни! Никому, слышишь⁈ Иначе и Дмитрия Михалыча под беду подведём, и сами на улице окажемся.

Стеша вытаращила глаза и испуганно закивала головой:

— Я поняла, деда!

ИМЕНИЕ И ПРОЧЕЕ

От подъезда мы пошли неторопливым шагом. Довольно быстро я выяснил, что в заклад имение успела оформить ещё матушка внучка́, страшно переживавшая за то, что образ жизни молодой вдовы не соответствует статусу княгини. И просадила на тряпки и приёмы всё до последней копейки, дура набитая. Повезло ей с её безвременной кончиной, иначе поучил бы вертихвостку вожжами по жопе, чтоб знала, как мальчишку без гроша на прожитие оставлять!

Мы свернули с Фонтанного бульвара на проезжую улицу.

— Далеко идти-то?

— Минут двадцать, а то с полчаса.

Я посмотрел, как Пахом хромает. Мда.

— Извозчика бы нанять.

— А отчего и не нанять? С деньгами-то. Один момент.

Пахом остановился у края тротуара и, дождавшись приближения одной из странных (для меня) самодвижущихся повозок, поднял руку. Машина остановилась.

— До Земельного банка.

— Прошу, господа! — Водитель в кожаной куртке, круглом шлеме и огромных очках на пол-лица распахнул перед нами боковую дверцу. — Домчу с ветерком!

И ведь домчал. Под конец краткого путешествия я даже смирился с некоторым механическим амбре, идущим от этого драндулета — всё же, быстро добираться куда лучше, чем пешком шкандыбать.

В банке, по-моему, остались несколько обескуражены нашим явлением, долго сверяли расписки и истории платежей. Система у них оказалась странная, для меня — запутанная. Некоторые хвосты тянулись аж по десятку лет! Матушку Дмитрия я раз двадцать успел крепким словом помянуть.