После этого я начал улучшать клинки охотников — по одному на человека. Их было не легко освоить, и требовалось много практики, чтобы руны на таком клинке помогали, а не мешали. Каждый горец умел интуитивно направлять ци через «руку силы» — я даже позавидовал немного. Монстры, блин.

После первых моих успехов с «рассекающими ветер», меня отправляли на весь день работать в кузницу, где под присмотром хмурого мастера А’Горана я постигал секреты обработки местного, пропитанного ци железа и кости древних горных зверей, что были в основе рукояти. А все мои вечера принадлежали общению со старейшинами и обучению…

Горцы учили не технике, а философии. Философии Горы. Они говорили о Ци не как о безликой силе, а как о живом, диком духе, струящемся по ущельям, как ветер. Учили слушать ее свист в расщелинах, ощущать ее холод на коже, чувствовать ее напор, против которого нельзя идти лоб в лоб — только огибать, использовать, пить, как чистую воду из горного источника. «Сила Горы — в ее неподвижности и в ее движении», — наставлял Кер’Шор. — «В укорененности и в стремительности потока. Ищи баланс между ними, и это раздвинет твои горизонты».

И я искал этот баланс. И творил артефакты из всего, до чего мог дотянуться.

Пять рун «острый», нанесенные на обычный топор делали его практически вечным — он не требовал заточки, даже если рубить им деревья без остановки. Целительные артефакты, руны «барьер» на щитах, которые, оказывается, были у горцев, несмотря на их стиль боя. Я делал зачастую простые, но надежные вещи, и за них меня стали уважать, чуть ли не больше, чем за оружие. «Чужак, но руки золотые», — одобрительно ворчал А’Горан, кузнец, осматривая очередную мою работу.

Но постепенно слово «чужак» звучало в мой адрес все реже, а мое имя стали произносить раздельно, наполняя его смыслом, присущим языку этого народа. И, несмотря на то, что приставка Кер- зачастую произносилась иронично, но эта ирония была не злой, а скорее, дружески-снисходительной. Так, к примеру, старший брат мог бы подшучивать над делающим успехи младшим. Мне даже вручили восемь клинков «рассекающий ветер» за заслуги, окончательно признавая меня своим.

Однажды, спустя несколько месяцев, я стоял на краю узкого ущелья, куда меня привел А’Рисот. Ветер свистел, как клинки, рассекая воздух, и я понял, почему их так называют. Я медитировал, пытаясь ощутить тот самый «толчок» ци, о котором говорили старейшины — момент перехода от полной внутренней укорененности к стремительному движению. Я представлял себя скалой, частью горы, чувствовал холод камня под босыми ногами (горцы вообще ходили без обуви), свою тяжесть, связь с горой и ветром.